Сохраняя веру (Аутодафе) - Сигал Эрик - Страница 86

Тим был уже внутри, когда раздались приветственные фанфары. Он с трепетом смотрел, как наверху парадной лестницы появился президент с первой леди. Улыбаясь, они приветственно помахали присутствующим и направились прямиком к хозяину вечера — архиепископу Орсино, который тепло с ними поздоровался и стал поочередно знакомить почетных гостей с представителями американской католической элиты.

Малрони, хоть и кардинал, чувствовал себя неловко в компании высокопоставленных дипломатов и правительственных чиновников. В результате он большую часть времени провел в разговорах со своими коллегами — кардиналами из Нью-Йорка, Чикаго, Лос-Анджелеса, Детройта и Филадельфии.

Тим еще не дорос до такого общества, а потому отошел в сторонку и принялся разглядывать сверкающую вереницу гостей. В их числе, среди многочисленных знаменитостей с Капитолийского холма, оказался и сенатор О’Дуайер из Массачусетса, когда-то посетивший его в семинарии Святого Афанасия. Из задумчивости его вывел знакомый голос.

— Эй, Хоган! — Фамильярное обращение прозвучало неуместно в столь изысканном собрании. Тим обернулся и увидел Джорджа Каванага. Тот небрежно вертел в руке бокал с шампанским.

— Я думал, ты все еще гуляешь по диким джунглям Южной Америки, — сказал Тим, пожимая руку бывшему однокашнику. — Никак не ожидал тебя увидеть на таком мероприятии.

— Ты не находишь, что это тоже своего рода джунгли? — с нескрываемой иронией откликнулся Джордж.

— Как поживаешь? — спросил Тим, мысленно оценивая степень искренности собеседника.

— Устал, отец Хоган. Точнее, монсеньор. Передать тебе не могу, каково это — быть пастырем стада Христова у наших южных соседей. Выжил только благодаря тому, что меня поддерживала их вера. — Он отхлебнул шампанского и вздохнул. — Но сам я сыт по горло, Тим. Эта партизанская война больше не по мне.

— Надеюсь, Джордж, ты не собираешься расстаться с Церковью?

В усталых глазах Каванага моментально затеплился огонек.

— Нет, от этой борьбы я не отказываюсь. Но я теперь человек корпоративный. В следующем месяце меня назначают помощником епископа Чикагского. Тебе тоже пришлю приглашение.

— О-о, — удивленно протянул Тим. И искренне добавил: — Поздравляю!

— Не стоит, — грустно ответил Джордж. — Это было баш на баш.

— Не понял?

— Газета, монсеньор. Мне пришлось отказаться от издания своей газеты. Отныне «Ла Вос дель Пуэбло»[80] замолчал.

Прежде чем Тим успел ответить, Джордж быстро добавил:

— Конечно, это не означает, что я поступаюсь своими принципами. По крайней мере, у меня будет возможность излагать их с кафедры, а не с какого-нибудь пня в тропическом лесу. Честно говоря, жду этого с нетерпением. Не только водопровода и хорошей постели, а и возможности быть ближе к источнику душевного утешения в эти жуткие ночи — ну, ты знаешь… когда душа не находит покоя.

Тим кивнул:

— Со мной тоже бывает.

Джордж допил свое шампанское и продолжал:

— Между нами, Тиммо, иногда я жалею, что наши молитвы нельзя отправлять заказной корреспонденцией — по крайней мере, можно было бы удостовериться, что они достигают своего назначения. — Он слегка покачивался, язык начал заплетаться. — Ну, что? Скажешь, я заделался бунтарем?

— Нисколько, — быстро ответил Тим. — Перебрал немного — это есть. Думаю, тебе лучше поехать домой и лечь спать.

— Домой? — возразил Джордж. — А где у католического священника «дом»? В данный момент мы живем вчетвером в апартаментах в отеле «Уотергейт». Представляешь себе? Крестьяне в Никарагуа голодают, а нам круглосуточно готовы нести еду в номер.

Тим потихоньку повел приятеля к выходу. Выведя на воздух, он помог ему найти такси и, усадив в машину, убежденно сказал:

— Послушай, Каванаг, если то, что ты мне сейчас говорил, не пустая болтовня, я тобой восхищаюсь. Правда!

Джордж вскинулся и пьяным голосом спросил:

— Ты что, Хоган, серьезно?

— Я завидую, что у тебя такое сердце, — с чувством произнес Тим.

— Не верю. Зато я завидую твоей голове! Спокойной ночи, монсеньор.

С этими словами Каванаг закрыл окно и сделал шоферу знак трогаться.

Когда Тимоти вернулся в дом, к нему подошел сам хозяин.

— Любезный Тимотео, — обратился посол Орсино по-итальянски. — Я вас повсюду ищу!

— Я очень рад снова вас видеть. Как поживает ваша сестра?

— Цветет, как всегда. Вам от нее горячий привет. Но я бы хотел побеседовать с вами без этого скопления народа. Могу я вас пригласить завтра позавтракать со мной?

— В любое удобное для вас время.

— Отлично. За вами заедет мой шофер без четверти восемь. Доброй ночи.

Утро выдалось необычайно солнечное и теплое. Стол с изысканными яствами был накрыт на террасе резиденции посла. На почтительном расстоянии стоял навытяжку дворецкий в белых перчатках. Не считая его, их было только двое — Тим и брат княгини.

— Пожалуйста, Тим, зовите меня Джанни, — попросил дипломат. — Наслышан, наслышан о ваших достижениях в Бостоне. Вы, судя по всему, в равной мере искушены и в Священном Писании, и в бухгалтерском учете.

Тим невольно улыбнулся.

— Вообще-то, это оказалось на удивление благодарным занятием. Признательность всех, кому мы помогаем…

— А сан? Вам разве не щекочет слух само обращение «монсеньор»? — Видя его колебания, Орсино попытался вызвать Тима на откровение: — Легкое тщеславие грехом не является. Готов сознаться: при всех моих титулах и званиях каждый новый чин доставляет мне подлинную радость.

Подобное ребячество вызвало у Тима улыбку.

— А вы эти почести больше чем заслужили, смею вас заверить, мой друг. Скажу, что на моем столе лежит прошение кардинала Малрони о вашем повышении… — Он понизил голос, а затем с деланным безразличием произнес: — Но нет! Мы слишком высоко вас ценим, мой мальчик, чтобы позволить чахнуть в Бостоне даже на посту помощника епископа! Вы нужны в Риме.

От одного упоминания о любимом городе у Тима заныло сердце.

— А чем я там буду заниматься? — спросил он, стараясь не показать волнения.

— Ну, боюсь, это будет нечто потруднее перевода латинской корреспонденции. Я убедил Его Святейшество, что в вашем сердце достаточно асбеста, чтобы стать посредником между огнем и жаровней. — Он улыбнулся. — Я красиво выразился по-английски?

— Да… Джанни, — ответил Тим, изумленный тем, что его имя звучало в разговоре не с кем иным, как с самим папой.

Орсино отхлебнул кофе, вытер губы и, нагнувшись вперед, пристально посмотрел на Тима.

— Жаровней я называю Южную Америку, Тимотео, — доверительно поведал он. — Никто лучше меня не знает, сколь плачевны наши дела в этой части света. А «огонь» — это, боюсь, кардинал Франц фон Якоб, официально — архиепископ Гамбургский. Вам, конечно, известно, какой пост он занимает сейчас?

— Да, — ответил Тим, — он префект Конгрегации вероучения.

— Знакомы с ним? — спросил Орсино.

— Я, к сожалению, не вращаюсь в столь высоких кругах, — ответил Тим.

— На самом деле очень даже вращаетесь! — Посол улыбнулся. — Я видел его на вашей защите, хотя он остался верен себе и на банкет к моей сестре не пришел. Между нами говоря, он невероятный человек! Но у него и миссия невероятная. Наверное, только пруссак мог взяться за дело просвещения в африканских епархиях, где месса исполняется под звуки тамтамов и единственной уступкой целибату является то, что местные пастыри живут отдельно от своих жен и детей. Надо ли говорить, — добавил Орсино, — что фон Якоб правит железной рукой.

— Это разумно, — усмехнулся Тим. — Священная конгрегация имеет давнюю историю. В особенности — под ее прежним названием. Святой инквизиции.

— Можешь мне поверить, Тимотео, что по сравнению с Южной Америкой Африка — детские игрушки. Я лично могу это засвидетельствовать. Иезуиты вдалбливают верующим неприемлемые для них воззрения. Все это «окультуривание» — полнейший бред. Можно сказать наверняка, что церковные песнопения там будут звучать в ритме танго. Если нам не удастся взять этих революционеров под контроль, святой отец будет вынужден распустить Общество Иисуса, как в свое время — Климент XIV. Мой мальчик, это война!

80

«Глас народа» (исп.).