Лирика 30-х годов - Исаковский Михаил Васильевич - Страница 67

67

Песня

За окнами сутемь прессуется тесно, заря западает за облачный дым, когда гармонисту, водителю песни, гармошка свои открывает лады. И песня плывет по ковыльному следу тосклива, как русская старина. Про горы златые гармоника бредит, про полные реки хмельного вина.    Забыл, видно, парень    и удаль и грохот, Борьбу и постройку    победной эпохи. И, выправив звона    хороший полет, по старому руслу    надрывно ведет. Мы слушали долго    и парню сказали! «Довольно гармонику плавить слезами. Сыграй-ка, раздумье по-новому взвесив, про наши участки, ударные дни хорошую песню, веселую песню, которая бодрости ладом сродни. Чтоб каждый за доблесть, за славу, за стойкость пришедший и строящий Магнитострой, от песни с улыбкою вышел к постройке и стройку же родиной сделал второй».    Парнишка спокойно ответил тогда, что песен таких    не сложили года. И только гармошка    с тоскою молчала, что сорвано песни старинной начало. Но молча лады    тяжело сберегать — парнишка запевку      берет наугад. И вот по бараку весной полуденной размерами марша проходит крутая штурмовая песня о первой, о конной спокойствием бодрости, дробью атак. Она закачалась чеканно, игриво, но скоро настойчивей, выше, грузней, пошла по бараку гремящим наплывом, сроднившись с губами поющих друзей… За окнами вечер…    Рванули сердито гремящие горы    пальбой динамита, ночная работа    и с песней и с нами сливается грохотом,    звоном, огнями. Полночным призывом    тугая сирена зовет отдохнувшую    новую смену… Гармоника сложена. В смену пора. А песня походкою правит, и стройка встречает безусый отряд участком усилий и славы. И песни водитель — бетонщик в строю (по бодрости вызнать нетрудно) назвал повечернюю песню свою достойную доблести будней.

Сказка о синем самолете

Сердце,    окрыленное биеньем, сказка скоролетная моя… Синий-синий. Крылья легче теней, с дымчатой резьбою по краям. Бьют часы на круглых башнях славы, и в дыму земные округа. Я сходил на городских заставах и на океанских берегах. И скажу с закрытыми глазами, что плывут к Архангельску суда, доспевают яблоки в Казани, в Астрахани сохнут невода; дятлы ходят на плотах и срубах, руды тают в кованых печах, и встают селения под трубы птичьим перелетам до плеча. Я летел от пресных рек заката в хвойные сибирские леса и, познав, чем родина богата, золотом на крыльях написал: лист деревьев, барки, ледоколы, самоцветы солнца и луны, рыб хвостатых, падающий колос, птиц летучих, певчих, водяных, все плоды — от яблока до груши, хлеб ржаной и радуги вина, ленты рек, крутые гребни суши, городов железных имена. Я летел на гром и на знамена, на костры, на дым, на голоса, но друзей душевных поименно я не мог на крыльях записать. Не хватало золота и счета — Я поклялся вечно знать в лицо мудрых рыбаков и звездочетов, вечных горновых и кузнецов. Петь меня строители просили, агрономы звали на совет, пивовары пиво подносили, сталевары ставили обед, звали капитаны в бой с прибоем, гармонисты брали тон руки, на волков водили зверобои, в шахту наряжали горняки. И велели жить легко и трезво, чтя до смерти азбуку труда, реки ставить, добывать железо, стены класть в гранитных городах. Родину не сравнивать с любимой, а в правах гражданского родства головой стоять неколебимо за казну ее и торжества. В праздники ходить в рубашках алых, свиязь бить и стерлядь брать в глуби, мир познать, прощаясь на вокзалах, женщин приглянувшихся любить. Слышать, как гремят громоотводы, журавли спускаются в траву, рушатся забои, солнце всходит, сохнут росы и гудки зовут. Я согласен.    Крылья наземь бросил. Прохожу по щебню (легкий хруст) в знойные урочища ремесел, в мир простых и сказочных искусств. А когда товарищи спросили, глянув в небеса над головой: — Что случилось с самолетом синим?.. Я ответил:    — С сердцем? Ничего!..