Лирика 30-х годов - Исаковский Михаил Васильевич - Страница 80

80

Эдуард Багрицкий

Происхождение

Я не запомнил — на каком ночлеге Пробрал меня грядущей жизни зуд. Качнулся мир. Звезда споткнулась в беге И заплескалась в голубом тазу. Я к ней тянулся… Но, сквозь пальцы рея, Она рванулась — краснобокий язь. Над колыбелью ржавые евреи Косых бород скрестили лезвия. И все навыворот. Все как не надо. Стучал сазан в оконное стекло; Конь щебетал; в ладони ястреб падал; Плясало дерево. И детство шло. Его опресноками иссушали. Его свечой пытались обмануть. К нему в упор придвинули скрижали — Врата, которые не распахнуть. Еврейские павлины на обивке, Еврейские скисающие сливки, Костыль отца и матери чепец — Все бормотало мне: — Подлец! Подлец! — И только ночью, только на подушке Мой мир не рассекала борода; И медленно, как медные полушки, Из крана в кухне падала вода. Сворачивалась. Набегала тучей. Струистое точила лезвие… — Ну как, скажи, поверит в мир текучий Еврейское неверие мое? Меня учили: Крыша — это крыша. Груб табурет. Убит подошвой пол, Ты должен видеть понимать и слышать, На мир облокотиться, как на стол. А древоточца часовая точность Уже долбит подпорок бытие. … Ну как, скажи, поверит в эту      прочность Еврейское неверие мое? Любовь? Но съеденные вшами косы; Ключица, выпирающая косо; Прыщи; обмазанный селедкой рот Да шеи лошадиный поворот. Родители? Но в сумраке старея, Горбаты, узловаты и дики, В меня кидают ржавые евреи Обросшие щетиной кулаки. Дверь! Настежь дверь! Качается снаружи Обглоданная звездами листва, Дымится месяц посредине лужи, Грач вопиет, не помнящий родства. И вся любовь, Бегущая навстречу, И все кликушество Моих отцов, И все светила, Строящие вечер, И все деревья, Рвущие лицо, — Все это встало поперек дороги, Больными бронхами свистя в груди: — Отверженный! Возьми свой скарб      убогий, Проклятье и презренье! Уходи! — Я покидаю старую кровать: — Уйти? Уйду! Тем лучше! Наплевать!

«Итак, бумаге терпеть невмочь…»

Итак, бумаге терпеть невмочь, Ей надобны чудеса: Четыре сосны Из газонов прочь Выдергивают телеса. Покинув дохлые кусты И выцветший бурьян, Ветвей колючие хвосты Врываются в туман. И сруб мой хрустальнее слезы Становится. Только гвозди Торчат сквозь стекло, Да в сквозные пазы Клопов понабились грозди. Куда ни посмотришь — Туман и дичь, Да грач на земле как мортус. И вдруг из травы Вылезает кирпич — Еще и еще! Кирпич на кирпич. Ворота. Стена. Корпус. Чего тебе надобно? Испокон Веков я живу один. Я выстроил дом, Я придумал закон, Я сыновей народил… Я молод, Но мудростью стар, как зверь. И, с тихим пыхтеньем, вдруг, Как выдох, Распахивается дверь Без прикосновенья рук. И товарищ из племени слесарей Идет из этих дверей. (К одной категории чудаков Мы с ним принадлежим — Разводим рыб И для мальков Придумываем режим.) Он говорит: — Запри свой дом, Выйди и глянь вперед: Сначала ромашкой, Взрывом потом Юность моя растет. Ненасытимая, как земля, Бушует среди людей, Она голодает, — Юность моя, Как много надобно ей! Походная песня ей нужна, Солдатский грубый паек: Буханка хлеба Да ковш вина, Борщ да бараний бок. А ты ей приносишь Стакан слюны, Грамм сахара Да лимон, Над рифмой просиженные штаны — Сомнительный рацион… Собаки, аквариумы, семья — Вокруг тебя как забор… Встает над забором Юность моя, Глядит на тебя в упор. Гектарами поднятых полей, Стволами сырых лесов Она кричит тебе: — Встань скорей! Надень пиджак и окно разбей, Отбей у дверей засов! Широкая зелень Лежит окрест — Подстилкой твоим ногам! (Рукою он делает вольный жест От сердца — И к облакам. Я знаю в нем Свои черты, Хотя он костляв и рыж, И я бормочу себе: «Это ты Так здорово говоришь».) Он продолжает: — Не в битвах бурь Нынче юность моя, Она придумывает судьбу Для нового бытия. Ты думаешь: Грянет ужасный час! А видишь ли, как во мрак Выходит в дорогу Огромный класс — Без посохов и собак! Полна преступлений Степная тишь, Отравлен дорожный чай… Тарантулы… Звезды… А ты молчишь? Я требую! Отвечай! И вот, как приказывает сюжет. Отвечает ему поэт: — Сливаются наши бытия, И я — это ты! И ты — это я! Юность твоя, — Это юность моя! Кровь твоя — Это кровь моя! Ты знаешь, товарищ, Что я не трус, Что я тоже солдат прямой. Помоги ж мне скинуть Привычек груз, Больные глаза промой! (Стены чернеют. Клопы опять Залезают под войлок спать. Но бумажка полощется под окном «За отъездом Сдается в наем!!»)