Том 1. Здравствуй, путь! - Кожевников Алексей Венедиктович - Страница 104

— До свиданья! — Шура протянула руку. — Мне все больше хочется наказать вас, вплоть до хорошей высидки в тюрьме.

— Знаю, вижу. — Леднев задержал руку Шуры. — Если бы… целый ряд всяческих «если бы»… Видите, как обидно некстати влюбляюсь я?!

— Скучно, не повторяйтесь! — Она высвободила руку.

— Не хотите посидеть, идете, моя прекрасная жрица?

— Как, что? — Шура полуобернулась.

Леднев смеялся.

— Я тут как-то думал о вас и убедился, что вы жрица, великолепная в своем идолопоклонстве жрица. Я завидую вашему богу. Он-то и вклинился между нами.

— При чем тут какой-то бог!

— Не какой-то, а очень определенный.

— Именно?

— Ваше увлечение строительством, вообще не женскими делами.

— Приходится, если мужики кругом вроде вас — бездельники.

— И все-таки…

Но Шура не стала дослушивать, отмахнулась, точно слова Леднева были надоедливыми слепнями, и, сильно откинувшись назад, пошла тихонько, осторожно к Брехаловке. Она снова была беременна.

Поблизости щелкнул выстрел. Шура сдвинула на затылок треух и начала оглядывать вечернюю нахлобученную морозным туманом степь. Заметила в снегах темное, приближающееся к ней пятно. Прянула с тропинки и увязла в сугробе. Пятно зашевелилось энергичней и быстро подходило к Шуре. Она, надернув треух, сунулась головой в снег.

Скрипели шаги, слышалось шумное дыхание, а Шура ничего не делала для своей защиты: страх был настолько велик, что подавил не только последние крохи самообладания, но и инстинкт самозащиты. Когда шаги заскрипели совсем близко, Шура, точно подтолкнутая кем-то, выскочила на тропинку прямо на руки подошедшему Адееву.

— А, отделалась, — прогудел он с хохотком. — Ну, пойдем! Твой дома?

— Я за его хвост не держусь.

— За другой схватилась! Сейчас где сидела? Хорошего компаньона выбрала! Я это поставлю тебе в счет.

— Ты можешь и еще кое-что поставить: переписала весь твой замечательный архив и увезла на участок. — Она говорила резко, зло, недавний страх сменился дерзостью. — А ты, дурак, принял меня, да еще в рабочком, сам себе раскинул сеть и сам же в нее закатался. А я тебя, лежачего, цоп — и к ответу!

— Постой! — Адеев схватил Шуру за руку. — Ты и затеяла всю бучу?

— Не хватай! — Шура погрозила кулаком. — Я. Не думал? Где тебе, дураку! Вместо того чтобы запирать меня в рабочкоме, ты бы лучше поухаживал. Я тебя постараюсь запереть шофером на ледневскую машину. Мы будем у тебя за спиной… А ты слюньки пускай!

— Этот номер не пройдет! Да ты брешешь, баба! Леднева ты не выгораживай. Может, и ты подкусывала, только главный пес — он.

— А повозить тебе нас придется! — Шура молодцевато сдвинула треух на затылок и засмеялась в хмурое лицо Адеева: — При-дет-ся! И в тюрьме посидеть придется!

— За что? — удивился он.

— За выстрел в меня.

— Это не я стрелял, это храповцы. Это было с другой стороны.

— Я предупреждаю… — начал Адеев в Брехаловке прежним тоном всемогущего владыки. — На разъезде останется старый рабочком, высшие органы восстановят его, а все бузотеры и ледневские прихвостни полетят к черту. Мне жалко машинистов. Они — ребята сходственные, им простится, если они перестанут покрывать того контрреволюционера.

— С чего ты вдруг полюбил машинистов? — спросила Шура.

— Жена, погоди! — остановил ее Грохотов. — Дай человеку высказаться.

— Ты сам знаешь, за поддержку чуждых элементов по головке не гладят, — продолжал Адеев.

— Поэтому-то мы тебя и вытряхнули. Может, ты и не чуждый, зато вредный. — Грохотов уткнулся в газету. — А с Ледневым мы и без тебя управимся.

— Это я вижу, давно вижу. — Адеев щелкнул пальцами, кивнул на Шуру. — Он не дурак отказываться от таких кусочков, — и выбежал из Брехаловки, оставив дверь распахнутой настежь.

— Сукин сын! — прокричал Грохотов в пролет двери. — Я тебе заткну глотку! — Он несколько раз обежал вокруг печки, потом остановился перед женой, которая плакала, прислонившись к стене.

— Есть у этого хама какие-нибудь основания? Ты дала какой-нибудь повод?

Шура вцепилась пальцами в паз и начала выщипывать мох. Грохотов постоял, подождал ответа и, не дождавшись, отошел к плите, на горячей спине которой жарились и начинали подгорать ломтики хлеба.

— Основания, поводы… — Шура смахнула слезы и шагнула к мужу. — Конечно, есть. Когда-то ты сам обвинял меня в том же, а поводов было меньше. Разве тут нужны поводы? Была бы злая воля да нахальство. Я встречаюсь с Ледневым, встречаюсь и с Адеевым и еще со многими: такая служба.

— Брось. Не копайся в этой дряни! — Грохотов совал жене поджаренный ломтик. Он испугался, что она начнет ворошить неприятное для него прошлое.

Она оттолкнула его руку и продолжала говорить:

— Ну, ладно, я не стану встречаться с Ледневым. Ну, плюнем на него. Он досидит до тюрьмы, туда и дорога. А работа! А смычка! Вот и приходится твоей Шурке бегать. Ее халезят, бранят, а ей приходится. Вот тут как хочешь?! Ты скажешь: без меня сделают. А вдруг не сделают?! Ты знаешь, зачем приходил этот хам?

— Упал, и надо за кого-то схватиться.

— И не только. Не за одно это хлопочет он. Ему больше не подняться — он знает. Ему надо уронить Леднева. Он хочет сорвать смычку, чтобы подвести Леднева под суд. Вот слушай. — Шура взяла руку мужа и начала перебирать пальцы. — Если мы все будем душа в душу, смычка будет, и Леднев, какой он ни на есть, а спокойно уедет со стройки. Если же Адееву удастся отбить машинистов… Машинисты могут спасти все, они же и погубить могут.

— Так, так, — повторял Грохотов.

— И меня он припутал с целью: Колька-де приревнует и убежит с разъезда. Не будь у него цели, стал ли бы он… и с такой злостью…

— Я побегу, там… — Грохотов натянул шубу, крякнул и схватился за скобку. — Он не иначе ушел к машинистам и колодит.

— Зачем идешь? Смычки пускай не будет, Леднева пускай судят; Адеев пускай радуется, тебе что за дело?! — закричала Шура.

— Чушь городишь, чушь. Знать, видеть: тонет все — и… чушь!

— Ну, так и меня пойми, я тоже не могу! — Она поцеловала мужа и ласково проводила за дверь. Оставшись одна, забралась в самый темный угол Брехаловки, накрылась шубой и заплакала.

Придя домой, Грохотов застал жену сонную, с мокрым лицом, разбудил ее и начал выспрашивать, предполагая всяческое.

— Тебе нездоровится? Что-нибудь случилось? Приходил и обидел Адеев?

— Нет, нет. — Шура как бы припоминая, потерла ладонью лоб. — Я видела сон, будто у меня умер ребенок, будто я жила в пустыне среди пьяных людей, среди живых и окаменелых змей, и там меня хотели убить. Будто все на меня показывают пальцем и говорят: «Вот она, гулящая». Хорошо, что это только сон.

— Да, да, хорошо, — забормотал муж, ошеломленный совпадением рассказанного с действительностью. — Ты старайся не видеть таких снов.

— А сегодня в меня стреляли. Может, и не в меня, может, в Адеева: он проходил тут. А может, он в меня стрелял.

— Вот до чего дошло, — ахнул Грохотов. — А впрочем, не ново.

13. Смычка

Шура не ошиблась, — Адеев был у машинистов, склонить их на свою сторону не сумел, но неприязнь к Ледневу расшевелил настолько, что многие решили всеми силами добиваться замены начальника другим.

— Мы — шпана? Потомственные рабочие и вдруг — шпана! — Гробов бегал по Брехаловке, размахивал кулаками и ярился: — Я ему за это морду раскровеню, я не помирюсь!.. Либо он перед всем рабочим классом раскается, либо духу его здесь не будет.

— Не мог он вас, ребятишки! — выкрикнула Шура. — Другого кого-нибудь. А если вас, тогда, значит, и Кольку и меня?!

— А ты что для него?! — Гробов взлохматил волосы. — Богородица?!

— Да я… Да мне… — Шура растерянно протянула руки к машинистам. — Да наплевать, как и кто там! Ребятишки, в меня сегодня стреляли. — Шура рассказала происшедшее с ней на тропе.

— Ты что же, дура, молчала?! — вскипел Гробов. — Это храповец, не иначе. Эх, теперь его… теперь он смылся!..