За Дунаем - Цаголов Василий Македонович - Страница 87

—      Слышь, браток. Да ты никак помер?

Знаур поднялся, сел, подтянув колени к груди.

—      В тайге ночью я вижу, что зверь... Побежим, чего там думать,— зашептал сосед Знауру в лицо.— Порешим твою Пелагею... Чует сердце, с золотишком она. А? Сегодня ночью!

Уставился на него Знаур, не понял, чего тот хочет от него.

—      Согласен?

Пожал плечами Знаур, переспросил:

—      Чего сказал ты?

—      Тю, дурень...

—      Я дурень? — Знаур ткнул пальцем себя в грудь.

—      Ну, а кто же? Ясное дело, ты!

Соскочил Знаур с нар, схватил за грудь обидчика и прижал к нарам, стиснул ему горло. А тот и не думал сопротивляться, и Знаур отпустил его.

—      Медведь! Да мы с тобой губернатора возьмем голыми руками... Ну, как? Порешим Пелагею?

Тут только сообразил Знаур, вытаращил глаза, побледнел.

—      Нэльзя! — прошептал он.— Пелагея — женщина, ты мужчина... Нэльзя! Ай-ай...

На это он услышал презрительное:

—      Держись тогда за ее титьку!

Каторжанин пошел к выходу, а Знаур все еще стоял пораженный.

«НА ШИПКЕ ВСЕ СПОКОЙНО!»

1

Выставив перед собой руки, Бабу сидел у камина и смотрел на огонь. Молча подошла Иванна, накинула ему на плечи жилет из домотканого сукна, а сама, взобравшись на топчан, вытянула ноги и принялась за прерванное вязанье.

На другом конце топчана, свернувшись калачиком, спал Петр. Изредка он стонал во сне, и тогда дочь откладывала работу и переводила на него тревожный взгляд.

Ей было трудно оставаться все время в одном и том же положении, и она наклонялась то в одну, то в другую сторону, подкладывая каждый раз под локоть туго набитую подушку.

В камине завыл ветер, начавшийся с утра. Он, не переставая, дул со стороны Балкан, а к вечеру все замело снегом. Бабу нарубил дров, растопил камин, уселся, ни слова не проронив Иванне.

Она давно заметила, что муж не спит по ночам, часто выходит во двор и курит. Как-то Иванна пошла за ним и застала его у коня. В другой раз Бабу стоял посреди двора и, сложив руки на груди, смотрел на Балканы. Чувствовала Иванна, что с ним творится неладное, и не раз говорила о своей тревоге отцу. Но тот лишь отмахивался, мол, от счастья тебе, бог знает, что кажется.

И вот он опять сидит молча, грустит о чем-то, а с нею не хочет поделиться своими думами. А у женщины не хватает смелости спросить, чем он так озабочен.

—      Бабу! — позвала Иванна неожиданно для самой себя. Муж оглянулся, она заметила на его лице грустную улыбку. Встал он, прошелся по комнате, вернулся к ней и, присев рядом, проговорил тоскливо:

—      Сердце болит, Иванна!

—      Ой, ты заболел? Пойдем к лекарю!

—      Нет,. Иванна... Утром рано я уеду. Не могу сидеть дома, воевать хочу!

Женщина недоуменно посмотрела на него, потом заплакала:

—      А если тебя убьют? У тебя же нет пальцев на руке?

—      Чего ты мелешь? — Петр присел на топчане.— Он гайдук, и сердце зовет его на войну с проклятыми турками. Радуйся, что у тебя такой муж!

Засмеялся Бабу, не ожидал он такой сильной подмоги. Ему стало легко, и он, радостный, пустился в пляс.

—      Ос-с! Сс-с! — сделав несколько быстрых и резких движений, Бабу плавно прошелся по комнате на носках и остановился перед Иванной.— Вот! Я не хромой, и рука у меня сильная.— Он потряс над головой беспалой рукой.

Засуетился Петр: то присядет к камину, то кинется к выходу во двор и, не открыв двери, снова семенит к Бабу. А сам все приговаривает себе под нос:

—      Настоящий болгарин!

Утром Бабу встал раньше других и, оседлав коня, провел его по двору. Пощипывал легкий морозец, и Бабу свободной рукой тер лицо, уши. К нему вышел Петр, не сходя с низкого крыльца, присвистнул:

— Сколько снега! Может, ты останешься, Бабу? Боюсь, замерзнешь в пути...

Бабу мотнул головой и полез под коня, просунул широкую ладонь под подпругу, вылез и сильно дернул за луку седло. Оставшись доволен осмотром, он привязал коня к специально вбитому в землю брусу.

Сборы были недолгими. Иванна, охая, уложила еду в переметные сумы, туда же втиснула пузатую солдатскую флягу с вином. Тем временем Петр и Бабу уселись перед низким столиком, старик дрожащей рукой наполнил пиалу вином и протянул зятю:

—      Держи, герой! Ты мне еще больше люб, сын мой! — впервые Петр назвал Бабу сыном.— В хорошие руки попала Иванна, слава богу! И внук будет похож на тебя... Выпей за добрую дорогу, и пусть бог позаботится о тебе в пути и на войне сбережет, да и Иванну не даст в обиду.

Встал Бабу и, волнуясь, произнес коротко:

—      Спасибо! Пусть будет так, как ты сказал!

Пил долго, потом вернул пиалу старику, вытер усы и сел. Подошла Иванна, обхватила мужа за плечи:

—      Вот родится сын, и скажу ему, что ты оставил меня одну,— Иванна не обращала внимания на отчаянные жесты, которые делал ей отец.— Береги себя, не горячись... Знаю я тебя, Христо рассказывал, как ты лезешь на штыки!

—      Не бойся, Иванна, я не пойду к туркам близко,— Бабу поднял на нее взгляд, и она провела горячей рукой по его щекам.

Выпили еще по одной — за Христо. Потом пожелали здоровья Иванне. Первым поднялся Бабу.

—      Бедный конь злится на меня. Ай-ай! Как нехорошо! Сам сижу и пирую, а он мерзнет.

Петр прошлепал к выходу, а Иванна прильнула к Бабу. Он неловко поцеловал ее в мокрые, соленые глаза, неумело погладил волосы.

—      Сын будет похож на меня... Так Петр сказал!

—      А я возьму и рожу тебе двух дочерей!

—      Нет, Иванна, ты так не сделаешь! Сына надо мне, понимаешь!? Кто продолжит род Кониевых? Зна-ур, боюсь, не вернется из Сибири, погибнет там! Эх, кончится война, все будет хорошо, обязательно поеду к нему, найду его и увезу!

Приоткрылась дверь, и они услышали голос отца:

—      Эй, гайдук, ты уснул, что ли? Давай выходи, или передумал ты?

Бабу поддержал Йванну Под руку, посмотрел ей в глаза, хотел сказать многое, но слов не нашел.

—      Боюсь за тебя, милый! — прошептала Иванна.

—      Зачем? Пусть умрет мой враг и плачет его жена! Пойду... Ты не ходи, не люблю, когда женщина идет за мужчиной. Стыдно это у нас! Очень скоро я вернусь. Понимаешь, война вот-вот кончится, а я сижу дома! Ну, до свиданья!

Иванна кивнула головой. У порога он оглянулся, помахал ей и выскочил во двор.

Когда он уехал, пришли соседки и, узнав, куда уехал Бабу, разнесли весть по селу. Вскоре собрались мужчины. Все в один голос сказали, что Бабу — настоящий гайдук, и когда он вернется, то устроят ему всем селом пир.

Но Иванна не слышала их разговоров: она лежала на спине и громко стонала. Возле нее суетились женщины, многозначительно переглядываясь: боялись, не разродилась бы она преждевременно. Они, как могли, успокаивали ее.

2

—      Ну, как прикажешь мне поступить с тобой, батенька? — генерал Скобелев слегка картавил.— Помню тебя в деле под Ловчей, не забыл, как ты приволок турка... Герой ты, знаю, а взять в отряд не могу, батенька! Списан ты из строевой...— но достаточно ему было взглянуть на Бабу, как он понял, что делается у того на душе, и он переменил тон.— Мда! Задал ты мне головоломку, однако.

Бабу по-прежнему стоял перед генералом, не меняя позы, в положении «Смирно!» и ел глазами начальство. Ох, как он был уверен, что Скобелев оставит его при себе. А получилось, что даже белый генерал не может помочь ему...

В двух шагах стояли Гайтов и Хоранов. Они обрадовались неожиданной встрече и тоже просили генерала оставить их товарища при штабе. С какой надеждой боевые друзья Бабу смотрели на генерала.

—      Нет, не могу... А ты, батенька, чудак! Поезжай

домой, ведь ждут тебя! — генерал теребил пышную бороду.

—      Здесь хочу, ваше высокоблагородие!— отчеканил Бабу.