Николай Клюев - Куняев Сергей Станиславович - Страница 26

26

Наша радость, счастье наше Не крикливы, не шумны, Но блаженнее и краше, Чем младенческие сны. В серых избах, в казематах, В нестерпимый крестный час. Смертным ужасом объятых Не отыщется меж нас. Мы блаженны, неизменны, Веря любим и молчим, Тайну Бога и вселенной В глубине своей храним.

В глубине храним, а не выставляем на торжище в нескончаемых наглых и нецеломудренных дискуссиях о «Христе» и «Антихристе»…

Таковы «жнецы вселенской нивы», живущие «тишиной-жизнью», несущие в себе Божественный свет, ибо «поле есть мир… жатва есть кончина века, а жнецы суть Ангелы» — по Евангелию от Матфея.

…Он пытается передать Блоку самое сокровенное, а в ответ читает то, что потом пойдёт за ним чёрной тенью и при жизни, и после смерти — и про «елейность», и про попытки «указывать пути», и про «отторжение от культуры»… И чрезмерное подчёркивание Блоком — «я — такой, а Вы — другой»… И за всем этим — недоверие и попытки отстраниться. Клюев не верит этому недоверию, не хочет пока ещё верить.

«В Питере мне говорили, что Ваши стихи утончённы, писаны для брюханов, для лежачих дам, быть может, это и так в общем, но многое и многое, в особенности же „Тишина“ и какие-то жаворонковые трепеты, переживанья мгновенные — общелюдски, присущи каждому сердцу… И Ваше жестокое „Я барин — вы крестьянин“ становится пустотой — „новой ложью“, и уж не нужно больше „каяться“ (что Вы каялись раньше, мне почему-то не узнавалось). И верится, что „во тьме лжи лучится правда“ (слова из Вашего письма). Быть может, Вам оттого тяжело — что время летит, летит… или что я хорошо думаю о Вас, но не вскрывайте себе внутренностей, не кайтесь мне, не вспугивайте то малое, нежное, что сложилось обо мне в Вас. Говорить про это много нельзя, иначе истратишь слова, не сказав ничего (подчёркнуто в оригинале Блоком! — С. К.). Понимаю, что наружная жизнь Ваша несправедлива, но не презираю, а скорее жалею Вас. Никогда не было в моих помыслах указывать Вам пути, и очень прошу Вас не считать меня способным на какое-либо указание… Желаю Вам от всего сердца Света, Правды и Красоты новой, здоровья и мужества переносить наружные потери жизни. Крепко желается не забыть Вас. Не отталкивайте же и Вы меня своей, быть может, фальшивой тьмою. Сам себя я не считаю светлым, и Вы не считайте меня ни за кого другого, как за такого же. Всякое другое мнение Ваше для меня тяжко…»

Клюев сам на распутье. Посылает Блоку стихи, спрашивает, что из них напечатано в том или ином журнале, а сам всерьёз думает бросить стихописание: «Пропадут мои песни, а может, и я пропаду»… Это не жалоба, это сомнение всерьёз — его ли это путь? «Буду молчать. Не знаю, верно ли, но думаю, что игра словами вредна, хоть и много копошится красивых слов, — позывы сказать, но лучше молчать. Бог с ними, со словами-стихами» (из письма Блоку от сентября 1909 года). Позже, в 1920-е годы, Клюев напишет в автобиографии: «Почитаю стихи мои только за сор мысленный. Не в них суть моя». А в «Гагарьей судьбине» ещё конкретнее: «Всё, что я писал и напишу, я считаю только лишь мысленным сором и ни во что почитаю мои писательские заслуги. И удивляюсь, и недоумеваю, почему по виду умные люди находят в моих стихах какое-то значение и ценность. Тысячи стихов, моих ли или тех поэтов, которых я знаю в России, не стоят одного распевца моей матери».

Но — путь уже выбран. Не им, а свыше. И встречается на этом пути человек, который возносит Клюева до небес. И как поэта, и как пророка.

Иона Пантелеймонович Брихничёв, бывший тифлисский священник, издавал газету «Встань, спящий!», полную революционных воззваний. «…Не должно быть господства и насилия… За эту идею нас будут преследовать, потому что те, которые живут одним господством и насилием, должны преследовать борцов против них; потому что за эту идею Христа распяли; потому за эту идею людей вешают, расстреливают, в тюрьму сажают, священников сана лишают; чиновников, рабочих и других тружеников выгоняют со службы, лишают права трудиться и обрекают на голод. Мы всё же будем служить этой идее».

«Красным пастырем» называли неистового проповедника, который спустя много лет напишет в автобиографической заметке: «…за редактирование журнала „Встань, спящий!“ и агитацию в войсках был арестован и заключён в Карскую крепость. Наказание отбывал в Метехском замке… Весь период с 1907 по 1914 г. был для меня временем сплошных скитаний и высылок из одного города в другой».

В 1909 году «красный пастырь» в Царицыне издаёт журнал «Слушай, земля!» и газету «Город и деревня», пытается привлечь к сотрудничеству известных писателей, пишет Блоку о цели изданий — «служить Ивану Простому». Блок помечает в записной книжке: «Поехать можно в Царицын на Волге — к Ионе Брихничёву. В Олонецкую губернию — к Клюеву. С Пришвиным поваландаться? К сектантам — в Россию».

Он даёт согласие на сотрудничество и посылает стихи Клюева. Одно из них — «Под вечер», герой которого «с молчаливо-ласковым лицом» отправляется на плаху, — печатается в газете «Царицынская жизнь». В одном из номеров журнала «Слушай, земля!» Блок и Клюев указываются как сотрудники. А уже в конце сентября того же года Брихничёв сообщает Блоку о закрытии журнала и о своей высылке из Саратовской губернии и предполагает выпускать в Петербурге народный журнал «Пламень огненный». Но оказывается в Москве, где начинает издавать журнал «Новая земля», ставший печатной платформой «голгофского христианства».

«Что такое голгофское христианство» — так назвал Брихничёв свою брошюру, выпущенную в 1912 году, где объявил, что церкви — «это своего рода дисциплинарные батальоны для исправления „преступников“», что современное ему христианство — «это жестокое учение, по которому „праведник“ может спокойно блаженствовать „в раю“, когда грешник томится муками адского пламени… система самоспасания, личной святости, дрожания только за свою шкуру (моя хата с краю)». А голгофское христианство — религия свободного человека — учит «не самоспасанию и рабским добродетелям… а иному — Спасению Целого. Не всё для себя (для своей души), а всё для всех (для тела и души всего человечества)… Я уверен, что рая как блаженства нет и не будет, пока все не спасутся… Огнём горящие, пламенеющие сердца человеческие, объединённые одним общим желанием воскрешения Всего, составят из себя то Вселенское Пламя, в котором, как сказано, — старая земля и все старые дела сгорят. И явятся Новое Небо и Новая Земля. И от пламени этих живых факелов загорятся угасшие души. Воскреснут мёртвые. И все земнородные возрадуются». Здесь явно слышен мотив, заимствованный у Николая Фёдорова, его «Философии общего дела»… Брошюра «Что такое голгофское христианство» завершается впервые публикуемым стихотворением Клюева «Песнь утешения», — где готовится брань со смертью и поётся песнь в ожидании всеобщего воскрешения:

Победительные громы До седьмых дойдут небес, Заградит твердынь проломы Серафимских копий лес! Что, собратья, приуныли, Оскудели моготой? Расплесните перья крылий, Просияйте молоньёй. Красотой затмите зори, Славу звёзд, луны чертог, Как бывало на Фаворе У Христовых чистых ног!

Ближайшими соратниками Брихничёва становятся старообрядческий епископ Михаил (Семёнов), собственно автор идеи общины «голгофских христиан», будущий автор замечательных повестей: «Великий разгром», посвящённой трагедии церковного раскола XVII века, и «Второй Рим», о Византии, — и о. Валентин Свенцицкий, создатель совместно с В. Эрном «Христианского братства борьбы», целью которого было созвать церковный собор и Учредительное собрание, уничтожить эксплуатацию труда и частную собственность на землю, автор книг о Толстом, Достоевском и Владимире Соловьёве, пьесы «Интеллигенция», где предупреждал: «…если у нас не хватит сил слиться с верой народной — на русской интеллигенции надо поставить крест». И Эрн, и Свенцицкий вместе с князьями Е. Н. и Г. Н. Трубецкими, протоиереем Иосифом Фуделем, о. Павлом Флоренским, Сергеем Булгаковым, Сергеем Дурылиным входили в «Кружок ищущих христианского просвещения», более ориентированный на старцев, чем на официальную церковь, и поддержавший позднее имяславцев в их противостоянии со Святейшим синодом.