Том 4. Солнце ездит на оленях - Кожевников Алексей Венедиктович - Страница 45

45

С моря часто дул резвый ветер, начисто отгоняя комаров и мошку, а когда стихал, олени спасались в воде. В приморских озерах и устьях рек кишела рыба, густо гнездилась птица. Олени зажили всяк по себе, один в море, другой на пастбище, и стада так перемешались, что Колян уже не пытался собирать свое в одну кучу. И охранять всех, собравшихся к морю, тоже не хватало сил. Он поставил шалаш при небольшом озерке, ловил сигов, хариусов, стрелял куропаток, диких гусей, уток, в свободное от «домашнего хозяйства» время играл на своей однострунной музыке.

Видя, что хозяин упорно не дает им никаких приказаний, лайки тоже занялись собой: охотились, играли, жирели, но, почуяв медведя, волка или еще какого врага оленей, немедленно всей сворой летели на него.

Полярный день отстоял свой срок, вернулись ночи, восходы и закаты солнца, утренние и вечерние зори, стали показываться луна и звезды. Ясная погода сменилась дождливой. Комары погибли, но сильней расплодилась мошка. Эта пакость хуже комаров: если от тех кровососов можно закрыться сеткой, то мошка свободно проползает сквозь нее. При тихом ветре, бессильном отдуть мошку, и при полном затишье Колян разводил особо дымный костер из сырого валежника, на охоту и на рыбалку брал чадную, смрадную головню.

В общем, жизнь у моря поглянулась ему, и довольство вылилось в такую песню:

Живу я у Белого моря. Со мною живут две любимые сестры: Дорога и песня. В дороге мне лучше поется, А с песней мне легче идется. Счастливо живу я у моря.

В сентябре начались заморозки. Мошка погибла. В один из дней все олени, как по сговору, двинулись от моря в глубь Лапландии, где проводили зиму. Колян заарканил и запряг первых попавшихся под руку быков — своих поблизости не оказалось — и поехал рядом с оленным потоком, высматривая в нем уши с меткой Максима.

Олени шли то равнодушно, то пугливо: все они были чужие. Лайки беспокойно крутились возле Коляна, не зная, за кем бежать, кого искать, и он не знал, куда послать их. Его олени потерялись бесследно в огромном сборном стаде, как дождевые брызги в море.

Колян переживал скверное чувство: а вдруг его олени ушли всем стадом в другую страну, либо разбрелись поодиночке, либо утонули, либо волки сожрали их. Не увидев со стороны ни одного уха с меткой Максима, он повернул свою упряжку в гущу оленьего потока. Но где бы ни показывался, возле него сразу становилось пусто. Олени вообще пугливы, а тут за месяцы вольной жизни отвыкли от людей, от собак и стали еще пугливей.

Гораздо удачливей его оказались собаки. Более подвижные, изворотливые, чем упряжка из трех рогачей, они помчались обнюхивать и оглядывать стадо поголовно. Набегая на своего оленя, принимались лаять. Несколько раз Колян подъезжал на лай и всегда убеждался, что собаки не обманулись. Затем перестал ездить, собаки и без того неутомимо продолжали свой розыск.

Верст через сто олени нашли богатые пастбища, удобные для жировки, и перестали спешить, а паслись, жадно пожирая мягкий, смоченный дождями ягель. Постепенно голову за головой Колян собрал там свое стадо. Но вскоре увидел, что старался зря: начались оленьи свадьбы и стадо вновь рассеялось.

Гуляющие быки сделались другими, будто, назло всем, кто-то подменил их: перестали охранять и себя и стадо; вместо того чтобы держать его кучно, отбивали важенок и убегали с ними в сторону; меж собой затевали драки; некоторые кидались на собак, даже на Коляна. Переменились к худшему и важенки: стали непослушны, забыли своих телят и всякую осторожность.

Все это тут же учли волки, стали нападать чаще, нахальней. Нет, не зря покойник Фома много раз внушал сыну: если хочешь узнать волка, спроси про него у оленя, а если хочешь знать оленя, спрашивай про него волка. Пригодилась наука Коляну. Все лето он особо охранял телят: их считали волки самой легкой добычей. И вдруг волки пошли на всех оленей без разбора, даже особо часто на влюбленных быков и важенок, ставших от любви беспечными, хуже телят.

Для Коляна и его верных помощниц-лаек пора оленьих свадеб была, пожалуй, трудней, тревожней, чем комариная. На них легла вся борьба с волками и другими оленьими извергами, они опять не видели ни сна, ни отдыха, кружились, наподобие незаходящего солнца.

И Колян пел:

Чем отличен оленный пастух от полярного солнца? Солнце только однажды в году незакатно. А пастух три поры не заходит в свой дом: Месяц весной, когда телятся важенки, Два месяца летом, в комариное время, И месяц осенью, в пору оленной любви. Если хочешь стать лучше солнца — Иди в пастухи!

…Тем же путем, что Колян, Максим добрел до летней стоянки рыбака Герасима и там узнал, что парнишка ушел к морю, а русские женщины и доктор забрали куваксу, которую оставил Колян, и уехали от заморозков в Веселые озера. Максим разминулся с ними где-то.

В Лапландии ведь много дорог — у каждого своя дорога: «иду как хочу».

Уже не раз ударяли крепкие заморозки, дожди сменялись снежной порошей, снег — дождями. Скоро эта пора — не зима, не лето — кончится. Максиму надо искать оленей и отправлять русских в Хибины.

Пролежав два дня в куваксе Герасима, Максим снова побрел, теперь прямо к морю. Туда придут другие хозяева, и начнется имание оленей, то есть каждый будет арканить своих и убирать из общего стада в отдельное. На остановках старик нарочно разводил костер с большим черным дымом. Вскоре несколько имальщиков набежали на этот дым. Дальше Максим пошел с ними.

Однажды дым поднялся совсем недалеко от Коляна, и парень тотчас пошел на него. Имальщики — шесть человек — сидели плотно вокруг костра, который не хотел разгораться, а только чадил, и разговаривали, как расшевелить его.

— Осина, — пренебрежительно сказал один.

Другой добавил:

— Осипа — не дрова без керосина.

— А у Максима, говорят, и одна осина горит жарче керосина. Ну-ка, дядя Максим, покажи нам, дуракам! — сказал третий.

Максим придвинулся близко-близко к столбу дыма и начал перебирать сучочки, тлеющие в его основании.

Тут заметили Коляна, подошедшего с одним тихим словом «здравствуйте». Встретили его также однословно: «Здравствуй!» — но приветливо, стеснились еще плотней и освободили место. Он сел. Максим и в самом деле быстро разжег костер, затем сощурился сквозь дым на Коляна, поднялся, как перед важным гостем, протянул ему обе руки:

— Иди ко мне, иди! Я давно ищу тебя. — И, когда парень тоже поднялся, крепко обнял его и сказал прочим имальщикам: — Это Колян — мой пастух, мой друг.

Все поглядели на него с интересом. Они уже много раз слышали про него: Колян, которого угнал в Хибины злой солдат; Колян, которому напророчил колдун смерть; Колян, у которого недавно умер отец; Колян, который увез двух русских женщин и о котором рассказывали у всех лопарских костров. За ужином ему дали первый, самый большой кусок оленьего мяса: ведь он тот Колян, которого жалели все лопари.

После ужина Максим с Коляном отошли в сторону поговорить. Им светил месяц, почти полный, чуть-чуть только примятый с одного боку, вроде оленьего копыта. Морозило. Под ногами похрустывал леденеющий ягель, точно жевал кто-то сухари.

— Плохо глядишь за олешками, плохо, — начал разговор Максим. — Я всех твоих переловил.

Заметив в его голосе добродушие и шутливость, Колян отозвался тоже шуткой:

— Моих и покойник поймает. Ты своих перелови!

— Уже поймал шесть голов. Ну как был-жил?

— Как ты жил-был? Как ушел из Хибин?

Старик закурил трубку — без трубки у него и речь не лилась и все другое не делалось толком — и рассказал, что получилось в Хибинах. Потом рассказывал Колян: как ехал, какие были происшествия в дороге. Максим, слушая, поддакивал ему, будто ехали вместе: