Том 4. Солнце ездит на оленях - Кожевников Алексей Венедиктович - Страница 74

74

Домывая тупу, она спросила Коляна:

— У тебя есть свободные, ненужные санки?

— Как не быть. Есть много.

— Дай мне.

— Зачем?

— Я сделаю из них кровать.

Матрац, подушки, одеяло Ксандра привезла из дома, а кровать не взяла — решила заменить легкими санками.

— Пойдем к Максиму выбирать! — позвал Колян.

Саночное хозяйство у них было общее. Пошли. Возле тупы Максима стояло несколько санок, от молодых, еще белых, до совсем древних, уже седых, годных только в огонь. Выбрали негодные для езды, но еще целые. Колян немножко укоротил их, Максим укрепил расшатанное, затем поставили на место. Ксандра опробовала всяко: и пошатала, и полежала, и посидела. Санки стояли твердо, не скрипели. Довольная, она сказала:

— Если бы я умела, написала бы стихи — гимн старым лапландским санкам. Сколько они бегали, видели всего. Мне и во сне не пережить этого.

Санки, верно, были знаменитые: на них Колян ездил первые месяцы революции, годы гражданской войны; перевозя подпольщиков и партизан, искрестил всю Лапландию. А Максим несколько раз ставил под санки новые полозья взамен истертых.

«Теперь помчат меня в страну грез», — подумала Ксандра.

К сумеркам она убрала всю тупу, занавесила окна, перенесла багаж, достала посуду, белые сухари, конфеты, всякое другое городское угощение, накрыла стол и пошла к Максиму.

— Прошу ко мне на новоселье!

Праздновали втроем: Колян, Максим, Ксандра. Праздновали без вина, но и так всем было хорошо. Печка, перестроенная еще отцом Ксандры, совсем не дымила. Тупа освещалась, как церковь, свечами. Чай был особо ароматный, цветочный.

Колян взял гусли и сказал Ксандре:

— Я хочу отдать тебе долг.

— Какой?

— Вот слушай. Это я сложил для тебя, — и спел:

На воде разыгралася рыба. На нее загляделся олень. Хорошо мне на Волгу уйти бы, Как уходит туда ясный день. Но не знаю далекой дороги И не знаю, ждут ли меня. И страшат падуны и пороги, Что, конечно, на Волге гремят.

— Тебя звали. Сам не поехал, — напомнила Ксандра.

— Когда звали — не поехал, разлучились — захотел. И часто пел эту песню. Тосковал сильно.

— Напрасно, надо было ехать.

— Боялся.

— Чего? На Волге нет ни одного порожка.

Затем Колян спел про поток, из которого только что брал воду и который одни называли рекой, другие — ручьем.

С камешка на камешек Бежит, спешит река, Бурлива, говорлива, Певуча и легка. Вода ручейная, Вода ничейная. Вода летучая, Родилась в тучах я. Вода оленная, Мне поколенная, Зачем торопишься, Все к морю просишься? Оно далекое, Оно морозное. Беги-ка лучше В Веселоозеро!

Потом играла на гуслях Ксандра, играла молча, без слов. Максим глядел на молодежь мокрыми, слезящимися глазами и радовался: «Вот и у меня есть дети. Буду любить их как родных».

Уходя, он сказал Ксандре, чтобы крепче закрывала дверь. Разбежавшиеся белогвардейцы делают по ночам налеты, отбирают продукты, оружие, одежу, обувь… И тут же устроил надежный запор из толстой палки и крепкого сыромятного ремня.

Колян с Максимом, один по молодой расторопности, другой по старческой бессоннице, встали чуть свет. А Ксандра встала еще раньше, уже топила печь, таскала воду и снова что-то мыла. Колян побежал узнать. Она чистила и мыла котлы, чайники, ведра.

— Это я сам, сам, — зашумел Колян. — Ты брось!

— Когда — сам, годов через пять? — спросила Ксандра.

— Вот сейчас.

— Не верю. Котлы-то как оставили тогда, так и стоят. За четыре года у тебя не нашлось дня почистить. Ты ведь такой занятой, до котлов ли тебе! — Ксандра, как ни старалась смягчить свои слова сочувственным тоном, улыбками, не могла скрыть раздражения, кипевшего в ней.

Колян уловил его и сказал:

— Ксандра, говори прямо. Не будем обманывать друг друга.

— Что тут говорить… Помогай, это лучше всякого разговора. Грязь-то ведь не моя.

У Коляна напрашивалось, уже висело на кончике языка задиристое: «А ты не трогай, не чисти нашу грязь! Мы не просили тебя, сама взялась». Но он сердито смял, проглотил негодные слова. Надо чистить, надо мыть всю Лапландию. И не сердиться на Ксандру, а говорить спасибо ей.

В первый раз она приезжала к отцу — это было понятно. А что привело ее вторично? Ни большого заработка, никакой другой корысти не сулила ей работа в школе. Нет, не ради этого она, такая красивая, поселилась в тупе, возится с чужими грязными котлами.

Тут было что-то непонятное, сказочное.

Около Ксандры стояло несколько женщин-раностаек. Они удивленно глядели на нее и переговаривались, не то с похвалой, не то с осуждением:

— Вот это чистотка.

— Где нам до нее!

— Все — кипятком.

— И с мылом, с мылом.

— Шли бы вы домой да тоже помыли там, — сказал женщинам Колян.

Они отозвались:

— Вот поучимся и пойдем.

И действительно, было чему поучиться. Ксандра вытащила всю посуду из тупы на волю, сначала терла ее мокрым песком, затем, сполоснув, терла каким-то белым порошком, который привезла из дома, дальше, снова сполоснув, намыливала, обмывала, намыливала вторично, а кое-что до трех раз, и обмывать окончательно, набело тащила в ручей. Потом сообразила, что из ручья берут воду на чай, на обед, и начала таскать все на озеро. Вымытое расставляла по валунам, чтобы прожарилось на солнце. Колян подтаскивал дрова, топил печь, грел воду, подавал Ксандре песок, мыло, тряпки — носился, как олень, осаждаемый комарами. На посуду ушло полдня.

После обеда Ксандра завела стирку. В поисках самой чистой воды и удобных подходов к ней она перепробовала несколько озерков из семьи Веселых. Потом сушила и гладила выстиранное. На четвертый день мылась сама. Это, простое дело на Волге, здесь растянулось в очень длинное и огорчительное. Мылась в тупе из маленького тазика, который сунула в багаж Катерина Павловна против воли Ксандры и в который можно было ступить только одной ногой, для второй уже не было места.

После мытья еще стирала и ходила с выстиранным на озера. К ней зашел Колян. Он жил в другой тупе, у Максима; у него были свои дела, но большую часть времени проводил около Ксандры — когда помогал, когда мешал.

— У-уф-ф! — Ксандра, усталая, но счастливая, села на скамейку, сделанную некогда отцом, еще раз оглядела тупу. — Кажется, убралась. Больше не будет такой грязи, не допущу.

Бедная, бедная! Она совсем не догадывалась, что проделанная уборка — только начало огромной, долгой, которая ляжет на ее плечи.

— Знаешь, что говорят про тебя в поселке? — спросил Колян.

— Откуда знать, кроме тебя да Максима, ни с кем еще не перемолвилась. Сам видел, что делала.

— Слушай!..

То откровенно, то скрытно женщины из поселка все эти дни внимательно следили за Ксандрой и судачили:

— Моет и моет. Вот чистотка. Не видано, не слыхано было такой. Она и воду моет. Да еще с мылом.

— Врешь?

— Сама видела.

— Да, да. Вымыла ручей, теперь взялась полоскать озеро. Моет все подряд. Говорит: «Управлюсь с озерами — поеду к морю. Его тоже запустили до невозможности, надо промыть». Знать, немножко больная, безумная: разве перемоешь всю воду, вон ее сколько.