Том 4. Солнце ездит на оленях - Кожевников Алексей Венедиктович - Страница 80

Было очень тихо. Пурга набесновалась перед тем досыта и отдыхала неподвижными сугробами, застругами, высокими снеговыми шапками на валунах, большими снеговыми комьями на деревьях. Щедро светила полная, без малейшей щербинки, луна, ей помогали ярко-колючие звезды.

На снегу был хорошо виден всякий след. Максим, неотрывно глядевший по сторонам, часто спрашивал Коляна:

— Видишь? Кто шел, что делал?

— Заяц. Лиса. Волк, — отвечал Колян.

Иногда следы были загадочно спутаны, тогда останавливались и «распутывали» их.

— Учись, пока жив я, — наставлял Коляна Максим. — Фома, отец твой, немножко рано умер, недоучил тебя.

Колян согласно кивал головой: учусь, учусь. Внимательное, уважительное отношение к старшим, будь они хоть свои, хоть чужие, — один из основных законов лапландской жизни.

В черном безлистом лесу, среди разбросанных дико камней, в безжизненно однообразных навалах снега таилась невидимая, но богатая жизнь. То олени, почуяв ее, резко кидались в сторону, то она, эта жизнь, вспугнутая оленями, спасалась прыжками, взлетами.

На станции Оленья Максим и Ксандра сели в поезд. Колян вернулся в Веселые озера. У него там было множество дел: стеречь оленей, ставить и проверять ловушки, возить дрова, охотиться и рыбачить на текущий прокорм, топить две тупы, школьную и Максимову.

В Мурманске первым делом Ксандра отвела Максима в больницу. Его осмотрели и положили на обследование. Затем она побежала разыскивать Крушенца. Нашла в новом здании, но в прежней должности инструктора политпросвета.

— Я опять к вам, — сказала она виновато. — Извините за надоедливость!

— И правильно, что ко мне. Образование и политпросвещение — дело общее. Садитесь! — Крушенец закрыл папку с бумагами, поставил локти на освободившийся край стола. — Слушаю вас. Но прежде всего, где остановились, как устроились?

— Пока никак.

— Приглашаю к нам. Моя Люда в прошлый раз сделала мне строгий выговор, что отпустил вас куда-то. Не бойтесь, никого не стесните. У нас на двоих две комнаты. Живем в одной, в другой только бываем. Не возражайте, об этом кончено. Выкладывайте ваши дела!

Но едва Ксандра начала выкладывать дела, Крушенец остановил ее:

— Не надо дважды ломать язык. Пошли в ОНО, там сразу вывалите все.

В отделе народного образования приняла их заведующая сектором сельских школ, женщина средних лет, коротко, по-мужски остриженная, в мужской защитной гимнастерке и защитной юбке. Торопясь, волнуясь, Ксандра долго перечисляла школьные нужды. Отдельного здания нет, занимается, где и живет, в лопарской тупе. Ни парт, ни столов, ни скамеек, ни классной доски. Ребятишки сидят на полу, ноги крест-накрест. На бумаге еще не писали: некуда положить ее. Пишут на стенах да на маленьких дощечках, положенных на коленки. Могут искривить себе позвоночники…

Заведующая выслушала ее внимательно, каменно-спокойно и сказала:

— По существу школы нет.

— Если считать школой здание, обстановку, учебные пособия, то почти нет, — согласилась Ксандра. — А если школа — это ученики, занятия, то есть. Мои уже знают весь алфавит, немножко читают и пишут.

— На стенах? — мрачно съязвила заведующая.

— Не важно — где, а важно, что пишут. Мои пишут без хулиганства. Мои по горькой нужде, — встала Ксандра на защиту своих обездоленных школяров.

— Ладно, поможем. — Заведующая сильно хлопнула по столу ладонью. — Приходи завтра!

Ксандра быстро вышла и за дверью начала вытирать глаза носовым платком. Крушенец всполошился:

— Что с вами? Плачете? Почему?

— А вы слышали, что сказала она? — Ксандра кивнула на дверь, за которой сидела заведующая.

— Ну-ну? Я ничего не заметил.

— Сказала: поможем. Только поможем, а не сделаем. Школа — будто мое, частное дело, моя забота. Мое дело — учить, а здание, парты, пособия — дело этой заведующей. Что же она взваливает на меня? Я и рада бы, но не могу.

— Успокойтесь. Она сделает все, что может. Не придирайтесь к словам, не тратьте прежде времени нервы. — Крушенец взял Ксандру под руку и повел к своей квартире. — Все сделает. Она очень сердечный, отзывчивый товарищ. Вид у нее, правда, вроде неприступной крепости, но душа, сердце золотые.

…Люда, жена Крушенца, артистка агитбригады, полулежа на диване, зубрила какую-то роль. Увидев мужа и незнакомку, одетую во все лапландское, меховое и мешковатое, явную деревенщину, она сказала небрежно, проформы ради:

— Извините, что я — такая домашняя. Фасониться некогда, — и продолжала зубрить. На ней был пестрый ситцевый халатец, искусственно-золотистые волосы накручены на бумажные жгутики.

— Ничего, мы извиним, — сказал Крушенец. — Верно, Ксандра?

— Да, конечно.

— Знакомьтесь! — Крушенец подвел Ксандру к жене.

— Та самая? — поднявшись, спросила Люда.

— Самая, самая, — подтвердил Крушенец.

— Очень, очень приятно. — Люда протянула Ксандре обе руки. — Мой муж часто вспоминает вас и так расписал, что я узнала бы где угодно. Вы вошли, и я сразу подумала: она. Раздевайтесь! — и начала помогать Ксандре стягивать верхнюю одежду, сшитую без застежек и потому неудобную для одевания и раздевания.

— Ну, Люда, оставляю гостью на твое попечение, — сказал Крушенец и ушел в свое учреждение.

— И как же ваш муж вспоминает меня? — спросила Ксандра.

— Самым лестным образом, как героическую девушку.

— Слишком лестно, не по заслугам. В таком случае каждая лапландская учительница — героиня.

— Так и есть.

— Какая героиня!.. — Ксандра поморщилась. — Шкраб, и только. Так и в бумажках из отдела образования пишут: шкраб.

— Не надо скромничать. Мы, русские, слишком скромны. Учитесь уважать себя. И другие станут уважать больше. — Люда села на диван, усадила рядом с собой Ксандру, протянула раскрытую коробку папирос «Сафо».

— Спасибо, не курю. Лапландской учительнице нельзя курить.

— Почему?

— Кругом почти все курят. А если еще и сама — нечем будет дышать.

Люда отложила папиросы, потянула носом воздух и сказала тихо, для себя:

— Странно.

Ксандра больше повернулась к ней и спросила:

— Что — странно?

— Ладно, скажу. Но условие: не обижайся. Я не верю, что ты не куришь. От тебя пахнет дымом, как от курильщика.

— Неужели так сильно? — удивилась Ксандра. — Я чувствую, но не так, чтобы…

— Разит. — Люда обняла ненадолго Ксандру и тем временем обнюхала у нее плечи и рукава платья, головной платок, косу. — Разит от всей.

— И все-таки я не курю. Знать, пропахла, продымилась от лопарских туп, от трубок. Вот еще напасть! А я хотела посмотреть в городе какой-нибудь спектакль, послушать концерт. Куда уж такой. — Ксандра передернула плечами и фукнула: — Ф-фу! Какая пакость — дым, табак. Надо проветрить все.

— На дворе, — подсказала Люда. — Мы и сушим и проветриваем там. — Она поманила Ксандру к окну на двор, где сушилось на морозе белье. — Видишь рядом с бельем пустые веревки? Это наши. Можешь занимать. Но подежурь, пока проветривается. Я не ручаюсь за честность всех наших граждан.

Ксандра перебрала и перенюхала все, что было у нее в чемодане, но себе уже не доверяла, ей казалось, что от всего разит табачным дымом, и для проверки попросила Люду перенюхать. Та сделала это охотно; она любила рыться в женских тряпках. Все, что можно, растянули во дворе на веревках. Потом Ксандра оделась в проветренное, а снятое растянула по веревкам. Но и вся эта длинная, кропотливая операция не выжила весь чад, он сохранился в каких-то тайниках. Наряду с этим ослабевшим чадом стало заметно, что и коса у Ксандры пропахла дымом. Люда советовала расплести и походить так. Она приложила ее к своим волосам, тоже ягельно-светлым, и спросила:

— Чем красишь?

— Ничем.

— Завидую.

— Чему?

— И спокойно и красиво.

Первобытно нетронутые волосы Ксандры и на взгляд и на ощупь были прекрасней волос Люды, вымытых перекисью водорода.

— Почему не острижешься? — спросила она, втайне желая обезобразить Ксандру.