Ржаной хлеб - Мартынов Александр Игоревич - Страница 23

23

— Даже поцеловал? Раньше сказывал — вроде бы не целовал, — усмехаясь, заметил Павел.

— Коли не веришь, елки-моталки, тады заткни свои слушалки! А я на энтом поставлю точку, — осерчал старик. — Типун тебе на язык-хлебалку!

— Рассказывай, дед, рассказывай! — вступились остальные. — Не слушай этого балабона!

— Продолжай, Авдеич!

— Это другой коленкор, — смягчился Авдей Авдеевич, когда голоса утихли. — На чем, бишь, остановился? Ага, взял я с собой, елки-моталки, таких же, как я сам, молодцов. Которые в разведке и из воды выходили сухими и из огня вырывались неопаленными. Оба под стать мне самому, ни дать ни взять — головорезы! Одному щеки сажей подмалевали, ну прямо форменной шишигой стал. На второго напялили вывернутую шубу в заплатках. Сам я надел зипунишку, в руки взял балалайку, на ногах — лапти с онучами. Это, значится, тово, как уж ево?.. Забыл, елки-моталки, слово такое есть, как раз сюды подходит, помахивает на наше кансть пире[13].

— Конспирация? — прыснув в ладошку, подсказала Таня Ландышева.

— Во, во, она самая! — обрадовался старик. — Вертаемся мы будто бы со свадьбы. Для запашку глотнули самогонки, в карманах опять же бутылки этой журавлиной воды. Само собой, вытворяем из себя пьяных, сверх глоток песни орем. Через один патруль прошли — помогла самогонка, второй дозор подмазали: этому — бутылку, другому — две. Нас, по правде говоря, и не потрошили больно. Какой спрос с пьяных? Да еще со стариков вроде; бороды у нас, знамо дело, были, мы их нарошно не стригли по случаю разведки…

Подогревая интерес, дед Авдей опытно помолчал.

— Дошли, елки-моталки, до одного большого села. Сами на уме — все высматриваем, примечаем, берем на заметку. Где пушки, где пулеметы. Где винтовки в козлах-подставках, прямо на поле. А та-ам! Поповский дом на месте никак не может устоять ходуном ходит. Гремит весь — от песен, от пляски. Тут и заметил нас какой-то офицер. Меня — за шкирку. Одного мово дружка — за шиворот, второму дружку под зад поддал. Толкуем ему, кто есть мы и откуда вертаемся. Он нас прямиком в поповский дом. «Вот, грит, господа, скоморохов привел!» И стряхнул нас около гулянкиного стола. А за тем столом, смотрю-глазею, — полковники, капитаны, все с золотыми погонами. Рядом с ними, прах их возьми, почти нагишкой стервухи их пищат! Потом-то уж мы стали знать из ихних поздравлений: отмечали именины какого-то ихнево начальства, боль-шова начальника!..

Смешки под навесом раздавались теперь все чаще, Авдеич, увлекшись, уже не придирался к ним, более того, они уже по-своему были необходимы — как поддержка, одобрение.

— Один, значит, полковник, вылез из-за стола. Двумя руками заграбастал меня за воротник и мычит. Как вон наш племенной бык Байкал: «А ну-ка, каналья, если ты на самом деле скоморох — покажи, что умеешь вытворять!» Отступать нам некуда. Моргнул я дружкам, поправил балалайку и пошел чего-то наяривать. Дружки мою маневру поняли — за мной вприсядку! А я им под свою бренькалку подсказку даю:

Добра много, мешка нет, Добра много, мешка нет!

Застольники, значится, кто смеется над нами, кто вино глохтит. А кто, елки-моталки, тех бессовестных стервух тискает, — тьфу, поганые такие, размалеванные, в грех с ними войдешь! Дружки-то слушают, про что я наяриваю — и кумекают. Мешки, дескать, где-то спроворить надо. А я им дальше еще:

Бабья рубаха чем не мешок! Бабья рубаха чем не мешок!

Да как пошел чертом — выше головы коленки выкидываю! И ору во всю горлу — инструкцию даю:

Рукава завяжи, Чего хочешь положи! Бабья рубаха чем не мешок!

Припевки, либо где-то слышанные, либо самим сочиненные, Авдей Авдеич спел дребезжащим стариковским голосом и покашлял, давая отдых натруженному горлу.

Боевые дружки мои сразу и смикитили, что надо делать, — продолжал он. — Одному полковнику-подполковнику, не упомню уж, или не поглянулись кувыркания-то наши, или надоели мы ему. Я-то еще на балалайке тренькаю, пуще прежнего стараюсь — меня не тронул. А друзей моих — наладил. Пинка, проще сказать, под зад дал им. Потом уж сели, про меня забыли. Я, елки-моталки, катьмя и выкатился из дому. В темноте-то чуть нашел своих. Вот, сказать, смышленые-разудалые были! Стоят за углом, где не видать, а в ногах-то два мешка. Из бабьих рубах. В одной — затворы да замки от пушек-пулеметов, сколько смогли. Во второй — пьяный взводный, рот кляпом заколочен. Ну, и давай нам бог ноги!..

Авдей Авдеич перевел дух, деловито закончил:

— На другой день, елки-моталки, этих дутовцев начисто положили! Там их, сказывают, целый полк был.

О службе у Буденного, о той же разведке старик на пионерских сборах рассказывал куда сдержанней, строже, Павел сам слыхал; сейчас тот же рассказ был так расцвечен импровизацией, что тот же Павел многозначительно крякнул:

— Ну силен ты у нас, Авдеич! Не разведка, а просто прогулка: взвалили мешки на плечи и — ать-два — к своим! А дутовцы вроде бы глупые — ни часовых, ни караула у них.

— Вы глядите на него — ведь не верит, желторотый! — притворно, с усмешкой, вознегодовал Авдей.

Оберегая деда от насмешек, Таня, а за ней остальные, благодарно захлопали.

— А шашку свою Семен Михалыч отдал тебе? — допытывался Павел.

Авдей Авдеич безнадежно махнул рукой:

— Безмозглый ты! Пра, безмозглый! Я, чать, не из-за шашки ходил в разведку — за революцию! А хотя бы и стал дарить, не взял бы. Да сказать, больше-то я его и не встречал. Баили, Фрунзе вызвал его, по случаю агромадного дела!

А дождь между тем все накрапывал.

3

Захар Черников домой пришел после захода солнца. Перешагнув через порог, что есть силы грохнул дверью. Он немного был выпивши, лицо его пылало, как и космы. Ни слова не говоря, сел за стол, положил лист бумаги.

— Ты что, говорить разучился? Или твоя мокрохвостка Дунька не пустила? — зло спросила Зина.

— Побыла бы на моем месте, посмотрел бы тогда, как бы ты запела! Да еще какую-то Дуньку приплела! — вспылил Захар. О встрече с Ландышевой, о скандале в поле он промолчал. — Пилит и пилит! Когда-нибудь этому конец будет или нет? Хоть сейчас заткнись, не мешай. Мне над лекцией сидеть надо.

— Сам заткнись! — наступала Зина. — Чего молчать, когда весь Атямар знает о твоих поганых делах! Ведь твои рыжие гривы отовсюду видны.

— Замолчи, зараза! — Захар стукнул кулаком по столу. — Если бы не я, до сих пор бы кур щупала!

— Вон он что! Нет, уж молчать не буду! Хватит, повил веревки из меня! Думал: деревенская, ничего не видит, ничего не понимает? Всегда стелиться перед ним будет, кланяться, да?

— Сама перестанешь гавкать или тебе заткнуть хлебалку? — Захар вскочил с места.

— Руки коротки! Да и грязные очень, чтобы с ними налетать на меня.

— Если у меня руки такие, тогда сама выкатывайся из квартиры. И сейчас же, слышишь?

— Как бы сам отсюда не вылетел, пьяная морда!

— Выкатывайся, сказали тебе! — Рассвирепев, Черников схватил Зину за плечи и с силой вытолкнул ее за порог, накинул крючок.

На всякий случай постоял у двери, прислушиваясь, будет ли жена плакать или проситься обратно — там было тихо.

Захар снова сел за стол. «Тут и без нее тошно, да еще она! И Дуську еще позорит. Да ты и пальца на ее ноге не стоишь — с таким-то ее голосом и красотой!» — оправдываясь, распалял себя Захар. Он взял шариковую ручку и под запал начал мысленно грозить уже Татьяне Ландышевой: «Ну погоди, девка, очень уж голову дерешь высоко! Если я беспартийный, думаешь, хуже тебя разбираюсь в текущем моменте? Э-ге! Да и оскорбление моей личности не пройдет тебе даром. Заставлю отвечать, как в разгар уборки срывать прямо в поле концерты, как идти против массово-политической кампании. Саботажница!..»

вернуться

13

Кансть пире — конопляный огород.