Книга странных новых вещей - Фейбер Мишель - Страница 75

75

Было еще много. И еще больше в предыдущих сообщениях. Опись того, что сломалось или испортилось в доме. Жалобы на сложные отношения с жилищно-коммунальными компаниями. Внезапный дефицит свежих яиц. Бунты на Мадагаскаре. Джошуа написал на кровать, двуспальное пуховое одеяло не влезает в стиральную машину, а местная прачечная закрылась. Отмена субботней утренней службы в церкви. Военное положение в Грузии. Мира с мужем эмигрировали в Иран, причем Мира так и не вернула Би долг в триста фунтов. От скачка напряжения лопнули все лампочки в доме. «Эксперты питания» на госзарплате оправдывают резкий взлет цен на цельное молоко. Выбитые окна и надпись «Продается» в индийском ресторане напротив. Утренний токсикоз Би и что она принимает, чтобы подавить тошноту. Увольнение видного министра британского правительства, сказавшего в интервью одной из газет, что Британия «в полной жопе». Неудовлетворенная тяга Би к чизкейку с кремом и к своему мужчине. Новости про общих знакомых, чьих лиц Питер даже вспомнить не мог.

Но сквозь все эти несчастья красной нитью боль непонимания: почему он ей не пишет?

Сегодня утром я вся извелась, я была уверена, что ты умер. Я подсчитала часы, когда ты должен вернуться, и, как только это время наступило, стала отправлять сообщения каждые две минуты. Но… ничего. Я представила себе, как ты умираешь от экзотической болезни, съев что-то ядовитое, или что ты убит людьми, среди которых проповедовал. Ведь много миссионеров умерли таким образом, правда? Я не могла представить себе другой причины, по которой ты так долго держишь меня в темноте. Наконец я не выдержала и написала этому парню из СШИК — Алексу Грейнджеру и почти сразу же получила ответ. Он говорит, что ты в порядке, что у тебя теперь борода. Можешь представить себе, что я чувствовала, умоляя чужого человека намекнуть, что с моим мужем? Меня в жизни унижали много раз, но это я никак не могу проглотить. Ты уверен, что где-то глубоко в душе не злишься на меня за то, что я забеременела? Это ужасно, что я перестала принимать таблетки, ничего тебе не сказав, я знаю. Пожалуйста, умоляю, прости меня! Я сделала это из любви к тебе и от страха, что ты можешь погибнуть и ничего от тебя не останется. Это я не из эгоизма, ты должен поверить мне. Я молилась, я все время молилась, пытаясь понять, может, я просто самка, мечтающая об оплодотворении? Но нет, я не вижу этого в своей душе. Все, что я вижу, — это любовь к тебе и к ребенку, который несет в будущее частичку тебя. Да, я нарушила наш уговор подождать, и это неправильно, но помнишь, как мы договорились, что ты больше никогда не будешь пить, а потом ты сбежал из Сэлфордского дома пятидесятников, и мне пришлось все склеивать заново. Я понимаю, почему ты сорвался, мы прошли через это, и все уже в прошлом, и я страшно горжусь тобой, но дело в том, что ты тогда дал мне клятвенное обещание и нарушил его, а жизнь на этом не закончилась, и так и должно быть. Да, я терпеть не могу, когда меня считают отпетой моралисткой, но скажу, что твоя сэлфордская попойка была не ради любви, в отличие от моей беременности.

Ну ладно, хватит об этом. Рука уже пульсирует оттого, что пришлось это набирать, да и твоя голова, наверное, тоже уже пульсирует оттого, что тебе пришлось это читать. Прости меня, но я должна была облегчить душу. Внизу стучит молотком парень из ремонтной мастерской, чинит окно в ванной. Я уже отчаялась, стыдно сказать, но я даже перестала молиться об этом. Мне же говорили, что лист ожидания растянут на недели. Но вот чудеса — ясным ранним утром явился парень и сообщил, что его босс велел ему пересмотреть расписание и сначала зайти в наш дом. Бог все помнит!

Родной мой, пожалуйста, напиши мне. Не обязательно подробно и обо всем. Я буду так счастлива получить от тебя даже несколько строк. И даже одну строчку. Просто скажи мне «Привет»!

Твоя любящая жена

Би.

Питер чувствовал жар и жажду. Он пошел к холодильнику, сделал глоток воды и постоял с минуту, прижав горячий лоб к холодной обшивке.

Он сел на край кровати. Под ногами валялись оброненные листки из Библии, адаптированной им для своей паствы. От Луки, глава третья. Иоанн Креститель объявляет о том, что вскоре явится Тот, «у Которого я недостоин развязать ремень обуви». Странное словосочетание «ремень обуви»; как объяснить оазианцам, что это такое, ведь их башмаки не имеют ни ремней, ни шнурков, да и сама концепция развязывания ремней потребует объяснения, которое может обрасти еще большими трудностями, и овчинка не будет стоить выделки в теологическом смысле. Вот если бы он смог придумать эквивалентную деталь, чтобы заменить обувь… «у Которого я недостоин что-то такое сделать»… Конечно, было бы совершенно неприемлемо устраивать возню вокруг метафор и сравнений Иисуса, но это была метафора Иоанна, простого смертного, не более святого, нежели другие миссионеры, и его высказывания не были более сакральны, чем высказывания самого Питера. Или были? Оазианцы ясно дали ему понять, что предпочитают Писание в самом буквальном прочтении, какое только возможно, и его попытка перевести «манну» как «белоцвет» вызвала негодующий ропот…

— ДА ЧТО Ж ЭТО ТЫ, МАТЬ ТВОЮ, ТВОРИШЬ?

Питер вздрогнул. Голос — низкий, мужской, грозный — проговорил прямо над ухом. Он обернулся. В комнату никто не входил. А Бог, как известно, к ругани не прибегает.

Дорогая моя Би, — написал он.

Прости мне мое молчание. Я и правда был занят, но причина того, что я не писал тебе, не в этом. Мне трудно объяснить, в чем она, но уж точно не в том, что я на тебя злюсь, и СОВЕРШЕННО не в том, что я тебя разлюбил.

Все обернулось совсем не так, как я предполагал. Там, где я ожидал больших трудностей, все прошло на удивление гладко, но я подспудно чувствую, что еще не вечер и трудности явятся оттуда, откуда я их не жду и ждать не мог. Я решил, что мне придется сражаться за право проповедовать Христа оазианцам и что недели, даже месяцы уйдут на то, чтобы навести хрупкие, нацеленные скорее на перспективу мосты между этими очень чуждыми умами (сердцами) и Господней любовью, который ждет их на той стороне. Но что на самом деле подвергло меня испытанию за пределом моих возможностей, так это бездна, которая разверзлась между тобой и мной. Я не имею в виду эмоциональную бездну: ничто не изменилось в моих чувствах к тебе. Я говорю о том барьере, который возник между нами волей обстоятельств. Конечно, физически нас разделило огромное расстояние. И это тоже очень плохо. Но главное, мне пришлось столкнуться с тем, что наши взаимоотношения были полностью построены на том условии, что мы неразлучны. Мы всегда все видели одними глазами, и работали как одна команда, и обсуждали все происходящее изо дня в день, каждую минуту, каждую секунду. А теперь мы внезапно на разных тропинках. И твоя отклонилась от курса и ведет в пугающе странном направлении.

Все эти несчастья, обрушившиеся на мир, — цунами и землетрясения, финансовые крахи и тому подобное — совершенно чужды моей здешней жизни. Они кажутся нереальными. Стыдно признаваться в этом, потому что, безусловно, от всего этого страдают люди, и уж они-то — настоящие, однако все это чрезвычайно трудно укладывается у меня в голове. И очень быстро наступает состояние, когда я думаю: «Если она сообщит мне еще хоть об одной катастрофе, мой мозг заглохнет». Конечно, я ужасаюсь самому себе, своей черствости, но чем больше я стараюсь преодолеть ее, тем хуже.

Другая беда состоит в том, что я понял: я не могу обсуждать оазианцев ни с кем из тех, кто их не знает. Не только с тобой, но и с народом из СШИК. Мое общение с новыми моими братьями и сестрами во Христе, похоже, осуществляется на совершенно ином уровне, я словно бы говорю на их языке, даже не умея этого. Пытаться впоследствии описать это общение сродни попытке объяснить, как выглядит запах или как звучит вкус.

Но я должен попробовать.

Сначала о главном: церковь построена. Службы в ней проходят регулярно. Я научил оазианцев адаптированным версиям гимнов, которые они могут петь без особых трудностей (строение их лица совсем не похоже на наше, у них есть горло, но не убежден, что есть язык). Я читаю им из Библии, которую они упорно продолжают называть Книгой Странных Новых Вещей. Они определенно оказывают предпочтение Новому Завету. Захватывающие ветхозаветные приключения, вроде истории о Данииле во рву со львами, Самсоне и Далиле, Давиде и Голиафе и так далее, до них не доходят. Они задают уточняющие вопросы, но надо сказать, что даже на уровне «события» они не понимают Ветхий Завет. Их корабль направляет Иисус и Его искупление. Заветная мечта евангелиста…

Эти люди добрые и мягкие, смиренные и трудолюбивые. Жить среди них — это привилегия. Они называют себя Любитель Иисуса-Один, Два и так далее. Любитель Иисуса-Один — это первый обращенный оазианец, он стал христианином, когда Курцберг еще только начинал. Жаль, что я не могу послать тебе ни одной фотографии, а описать их просто не в состоянии. Их поведение никак не сопоставимо с нашим, то есть я не могу сказать, что кто-то из них экстраверт, а кто-то интроверт, что этот — добродушен, а тот — сварлив, что кто-то выдержан, а кто-то импульсивен и т. п. Все они весьма сдержанны, и различия между ними довольно тонкие. Нужно обладать мастерством писателя, чтобы уловить эти нюансы и выразить их словами, а я, к своему стыду, обнаружил, что начисто лишен этого умения. К тому же физически они очень похожи. Чистый, беспримесный генетический фонд. Я никогда не задумывался об этом до своего прибытия сюда, но когда нам нужно описать различия между людьми, нам очень помогает то, что в истории человечества постоянно происходят миграции и скрещивания. У нас получился этакий «шведский стол» разнообразных физических типов — почти карикатурный. Под «нами» я подразумеваю космополитический Запад, конечно. Если бы мы родились в каком-нибудь глухом китайском селе и нас попросили бы кого-то описать, мы не стали бы говорить: «У нее прямые черные волосы, темно-карие глаза, в ней около пяти футов и трех дюймов» и так далее, мы куда больше внимания уделили бы нюансам. В то же время на Западе, где такое разнообразие генотипов, мы можем сказать: «Ростом он шести футов, светлые вьющиеся волосы и бледноголубые глаза», и это тотчас выделит человека из толпы. Би, сколько бы я ни распинался тут, вся суть в том, что Любители Иисуса все на одно лицо и разнятся только цветом балахона. «По плодам их узнаете их»[20] — вот что я думаю. И в следующих письмах я расскажу тебе о тех пожертвованиях, которые сделали для церкви некоторые Любители Иисуса.

вернуться

20

Мф. 7: 20.