Книга странных новых вещей - Фейбер Мишель - Страница 81

В дверь постучали, Он сохранил то, что написал, и пошел встречать визитера. Это была Грейнджер. Глаза ее покраснели и опухли от слез, а он в своем балахоне, свитере и носках выглядел недостаточно комично, чтобы заставить ее улыбнуться. У нее был вид человека, который отчаянно нуждается в том, чтобы его обняли.

— Мне надо поговорить с вами, — сказала она.

19

Сдохнуть, но выучить

На кровати у Питера лежал ворох каких-то вещей — чего именно, Грейнджер не удалось определить. Во всяком случае, ей стоило большого труда представить, что это барахло здесь делает.

— Давайте-ка, я вам подскажу, — улыбнулся Питер. — Это клубки шерсти.

Она ничего не ответила, даже не промычала свое обычное «угу», просто застыла, уставившись на кровать. В комнате у Питера было только три места, куда можно было усадить гостью, — два стула и кровать. Один стул стоял у Луча, на экране которого висело личное письмо Питера к жене, другой оккупировала большая кипа бумаг, а кровать была усыпана клубочками разноцветной пряжи. Фиолетовый, желтый, светло-голубой, алый, серый, ярко-зеленый и много других. Из каждого клубка торчала швейная игла, за которой тянулся пушистый хвост нитки.

— Я сшиваю брошюры, — объяснил Питер и направился к стопке бумаги.

Он взял один из уже готовых буклетов и развернул у себя на груди, демонстрируя скрепляющую его шерстяную нить.

Она недоуменно заморгала.

— Мы могли бы выдать вам степлер, — сказала она.

— Я пробовал степлером, но оказалось, что оазианцы очень беспокоятся, как бы не уколоться скрепками. По их выражению, «иголка-иголка от пальца спрятана».

— А клей?

— Клей расползается от влажности.

Она продолжала неотрывно смотреть. Он догадывался, что она раздумывает, для чего нужно столько цветов.

— Таким образом у каждого Любителя Иисуса будет личный экземпляр Библии, — пояснил он. — Разноцветные нити делают каждый буклет уникальным. Ну и еще моя… хаотическая техника шитья.

Грейнджер запустила пятерню себе в волосы, словно говоря: «Ну и ну, вот так заморочки!»

Питер бросил буклет на ворох клубков, поспешно очистил стул от стопки отпечатанных на принтере брошюр и предложил Грейнджер сесть. Она села. Положив локти на колени и сплетя пальцы, она уставилась в пол. Тридцать секунд они молчали, что в данных обстоятельствах показалось очень долгой паузой. В конце концов она заговорила — тусклым, невыразительным тоном, будто размышляя вслух:

— Мне жаль, что Остин показал вам покойника. Я не знала, что он задумал.

— Я и раньше видел мертвых, — мягко сказал он.

— Это ужасно: лежит человек, живая душа — а души-то и нет.

— Душа есть всегда, — заметил Питер, — но вы правы, это печально.

Грейнджер подняла руку ко рту и с внезапной яростью, по-кошачьи впилась зубами в заусеницу на мизинце. И так же внезапно отпустила.

— А где вы взяли пряжу?

— Один служащий СШИК дал.

— Спрингер?

— Точно.

— Голубенький парнишка.

— Но здесь же с этим нет проблем, правда?

Грейнджер наклонила голову ниже:

— Здесь вообще ни с чем нет проблем, разве вы не заметили?

Он дал ей еще полминуты, но было похоже, что узоры ковра загипнотизировали ее. Грудь ее поднималась и опускалась. На ней был хлопковый топ с рукавами недостаточно длинными, чтобы прикрыть шрамы над кистями. При каждом вдохе груди ее натягивали тонкую ткань.

— Вы плакали, — сказал он.

— Нет.

— Вы плакали.

Она подняла голову и посмотрела ему в глаза:

— О’кей.

— Что причиняет вам боль?

Она через силу усмехнулась:

— Это вы мне скажите, доктор.

Он опустился на колени у ее ног, устроился поудобнее.

— Грейнджер, я плохой игрок в кошки-мышки. Вы пришли сюда, чтобы поговорить. Я готов. Ваша душа тоскует. Расскажите мне почему.

— Я полагаю, это… так называемые семейные проблемы.

Она поиграла кончиками пальцев, будто пепел стряхнула с сигареты. Питер догадался, что когда-то она была курильщицей, ища успокоения в сигаретном дыму, а еще до него дошло, что, как ни странно, никто другой из персонала СШИК не демонстрировал подобной манеры, несмотря на высокую вероятность того, что некоторые в прошлом были злостными курильщиками.

— Мне все время твердят, что ни у кого здесь нет семьи, которая стоила бы доброго слова. Тушка называет вас La Legion Etrangere. Но я не забыл. Я каждый день молюсь за Чарли Грейнджера. Как-то там он поживает?

Грейнджер фыркнула, но из-за недавних слез у нее потекло из носу, прямо на губу. Рыкнув от негодования, она вытерла лицо рукавом.

— А Бог вам не говорит?

— О чем?

— О том, что с теми, за кого вы молитесь, все о’кей?

— Бог не… мой наемный работник, — сказал Питер. — Он не обязан присылать мне доклады о состоянии дел. И еще Он отлично осведомлен о том, что я, собственно, даже не знаю вашего папу. Будем откровенны: Чарли Грейнджер для меня — только имя, пока вы не рассказали мне большего.

— Уж не хотите ли вы сказать, что Богу нужно больше данных для того, чтобы Он…

— Нет, я только говорю: Богу не нужно, чтобы я сообщал Ему, кто такой Чарли Грейнджер. Бог знает и понимает вашего отца до мельчайшей… до мельчайших молекул в кончиках его ресниц. Цель моей молитвы не привлечь Его внимание к вашему папе. Я молюсь, чтобы выразить… — Питер замешкался, подыскивая верное слово, хотя в прошлом у него уже не раз бывали разговоры с людьми, более-менее похожие на этот. Но всякий случай казался уникальным. — Чтобы сообщить Богу о своей любви к другому человеку. Для меня это возможность торжественно озвучить мое беспокойство за дорогих мне людей.

— Но вы сами только что сказали, что мой папа для вас — имя, не более.

— Я имел в виду вас. Вы мне дороги.

Грейнджер сидела сжав зубы, будто каменная, и смотрела немигающим взглядом. Слезы набухли, замерцали и выкатились из глаз. Казалось, еще секунда — и она разревется не на шутку, но потом она взяла себя в руки и мгновенно разозлилась. Питер понял, что вспышки раздражения были для нее защитным механизмом, колючесть оберегала ее мягкое подбрюшье, словно иглы дикобраза.

— Если молитва — это всего лишь способ озвучить беспокойство, то какой в ней смысл? Это как политики выражают беспокойство по поводу войн, попирания прав человека и прочих бесчинств, не собираясь никак им противостоять. Пустопорожняя болтовня, не способная ничего изменить ни на йоту.

Питер затряс головой. Казалось, годы прошли с тех пор, когда он последний раз сталкивался с этим. В его пасторской работе дома такое случалось чуть ли не ежедневно.

— Я понимаю, что вы чувствуете, — сказал он. — Но Бог — не политик. И не полицейский. Он создатель Вселенной. Невообразимо могучая сила, в миллиарды раз мощнее, чем Солнечная система. И разумеется, когда что-то в нашей жизни идет наперекосяк, вполне естественны и гнев, и желание возложить на кого-нибудь ответственность за случившееся. Но винить Бога… Это все равно что винить законы физики в том, что они допустили страдание, или обвинять закон всемирного тяготения в том, что разразилась война.

— Я ни разу не использовала слово «вина», — сказала Грейнджер. — А вы передергиваете. Я не встану на колени и не буду молиться законам физики — законы физики меня не услышат. А Бог, по идее, должен быть в курсе дела.

— Он ответит.

— Жаль только, — сказала Грейнджер, — что этот ваш великолепный, ваш поразительный Бог ни черта не может сделать, — выдохнула она, еле сдерживая боль, и разрыдалась в голос.

Все еще стоя на коленях, Питер подался вперед и обнял ее содрогающуюся спину. Объятие было неуклюжее, обоим было неудобно, но она наклонилась и уткнулась головой ему в плечо. Ее волосы щекотали ему щеку, а в нем росло смятение от этой интимной нежности и незнакомого запаха. Тоска по жене нахлынула с новой силой.

— Я не сказал, что Ему все равно, — пробормотал он. — Он беспокоится о каждом из нас, и сильно. Так сильно, что даже воплотился в человека и стал одним из нас. Представляете? Создатель всего, творец галактик был рожден, как человеческое дитя, в простой семье в маленьком селении на Ближнем Востоке.