Фактор «ноль» (сборник) - Дантек Морис - Страница 94

Ребенок с Шестой авеню поворачивает голову в мою сторону. Он ничего не говорит, но в его глазах я читаю: час предательства, час Дьявола.

– Видишь ли, – продолжает мой Брат, – если уж считать правдой то, что я состою в Братстве, то я должен уточнить, что я – Брат всем вообще и никому в частности. На самом деле я никому не Брат, даже тем из людей, кто со мной побратался.

– Я не братался с тобой, ты сам пришел ко мне, потому что тебе нужно было тело.

Взрыв смеха моего Брата на пылающем пляже.

Неумолимые голубые глаза мальчика, пристально смотрящие на меня и продолжающие внушать мне: час предательства пришел. Три часа утра наступили для тебя, как и для всех остальных.

Мой Брат удобнее усаживается на своем троне смерти, он смотрит на меня с улыбкой, с моей улыбкой, только еще более страшной.

– Мне не нужно было твое тело, мне, кстати, никогда не нужно было тело для себя самого, потому что все тела, ну или почти все, принадлежат мне.

– Но мое тело тебе было нужно, раз ты пришел и отдал ему свое могущество! Иначе я остался бы просто человеком, серийным убийцей, как все другие.

Мой Брат смотрит на меня, ребенок смотрит на меня, последний круг Ада смотрит на меня.

Потом мой Брат бросает веселый взгляд на мальчика, а мой взгляд теряется за горизонтом, усеянным машинами.

– Хочешь ему объяснить?

Ребенок ничего не отвечает. Он снова, одновременно с моим Братом, поворачивает ко мне голову:

– Он хочет это услышать?

– А что я должен хотеть услышать или не услышать?

Ребенок смотрит огненно-синими глазами прямо мне в глаза, его взгляд спрашивает: ты действительно хочешь услышать правду?

– Я считаю, что Ад – идеальное место для такого разговора.

– Лучше не скажешь, – бросает мой Брат со смешком, для забавы бросая кости и черепа в океан лавы.

– Ну, в чем же заключается эта правда? В том, что ты не пришел отпечатать свою тень в глубине моей души для того, чтобы я по-своему продолжил твое дело? Со своими личными инструментами справедливости, созданными по моему образу? Применяя свои особые наказания, созданные по образу наказаний человека? Ты осмелишься сказать, что не доверил мне замещать тебя, ты осмелишься сказать, что мы не были каждый раз вдвоем, что мы не слились в демоническом единстве, потому что мое оставшееся независимым тело не подчинилось тебе, но приобрело твои инфернальные возможности? Ты осмелишься унизиться до такой ничтожной лжи здесь, на центральном пляже Гадеса?

– Для того, чтобы это сделать, место идеальное. Но ты ошибаешься, никакой лжи тут нет.

– Как ты можешь говорить так? Я пришел сюда – и, поверь мне, оставил свой след на очеловеченном земном шаре.

– Я и не утверждаю обратное. Просто ты ошибаешься, если думаешь, что я тем или иным способом воспользовался твоим ТЕЛОМ.

– Я уже ничего не понимаю. Ты – это я, потому что я согласился стать твоим двойником. Я – это ты, потому что ты попросил меня им стать.

Мой Брат бросает взгляд на ребенка с Шестой авеню и одновременно швыряет пригоршню побелевших фаланг пальцев в океан огня.

– Объясни ему, – просит он.

Ребенок смотрит на меня, его лазурные глаза пронизывают меня насквозь, его взгляд как будто хочет проникнуть мне в душу, но некая противоборствующая сила не дает ему сделать этого. Тогда ребенок говорит. Это первые и последние слова, которые он произносит здесь.

– У тебя нет тела. Ты уже не человек, и гораздо дольше, чем ты думаешь.

– Ну и кто же я тогда?

– Ты умер. На самом деле, если говорить точно, ты умер, но твоя душа еще бродит по этому миру и может, следовательно, появляться во всех мирах, кроме мира твоего Создателя.

Улыбка моего Брата завладела всем последним Кругом, и, без сомнения, всеми остальными тоже. Но я понимаю, что это создают духи, что из-за этого мой Брат таков.

Я призрак, привидение.

Я – не тело, но я – устройство в машине, и я – машина, содержащая устройство. Я – дух машины, я – машина, не имеющая тела.

Я уже давно не человек, но я продолжаю оставаться пленником этого мира. Мой единственный аварийный выход – владения моего Брата.

Ловушка – это я. И я – в ловушке.

Последняя ловушка Дьявола находится в этом неподражаемом перевертыше: он не призывал на помощь ни тело, ни живую душу. Он удовольствовался пролетарием, пролетарием лимба, который отдал ему силу своего бродячего духа, как человеческие пролетарии продают свою телесную силу, меняя завод за заводом.

С моей помощью Дьявол обрел лицо, вид, подлинность этичного и справедливого капиталиста. Он не делал из меня раба, я ему не принадлежал, мы не заключали никакого фаустовского договора. Он оставил меня свободным.

Я был свободен, потому что не имел уже никакого конкретного существования.

Все возвращается, наконец все обретает смысл, наконец логическая тирания скоро исчезнет.

Правда заключается в светлом взгляде ребенка, здесь, прямо в середине Кругов Ада, а также она заключается в улыбке моего Брата, вновь завладевающего своим Королевством.

Правда – это тоже машина, заключающаяся в себе самой.

11. Быть/Не быть

Финальное коммюнике

Where only one thing can save you[121]

«Потерянные души ничего не знают ни о своей прошлой жизни, ни уж тем более о своей смерти. Они точно так же не знают, что произойдет с ними в будущем. Они подобны пленникам, не имеющим никакого понятия о времени. Ты понимаешь, что в качестве младшего брата ты являлся великолепным кандидатом. Если бы ты был просто человеком, то, как и все другие, ты подпал бы под воздействие моих разнообразных эликсиров мести, ты начал бы сам творить „правосудие“, ты, может быть, стал бы устрашающим серийным убийцей, короче, одной из моих обычных креатур. А мне нужно было нечто большее. Я хотел, хотя бы один раз, как-то воплотиться в мире, и я мог это сделать только в НЕ-ТЕЛЕ, так что ты оказался идеальным кандидатом».

Да, все имеет смысл, ничто уже не логично, ничто не работает.

Ничто уже не является детерминистическим, ничто уже не детерминировано.

Все – правда.

Я действительно был маленьким мальчиком, найденным на авеню Америки, я действительно был этим лазурным взглядом, я действительно был этой несокрушимой, как титан, невинностью. Но я был также и этим убийцей, который поджег город Монреаль как раз в тот момент, когда некто, называвший себя моим Братом, нанес мне визит и предложил временно занять его место. Но раньше, до начала моей стажировки в качестве братишки Дьявола, я был этим ребенком, я был этой невинностью, сделавшей из меня убийцу.

Только этот ребенок, которым я являюсь, которым я был, которым я, быть может, однажды буду, способен восстановить в памяти мою историю, свою историю.

Тем временем тот, кто был моим Братом, то есть Дьявол, руководит сбрасыванием многих миллионов трупов с высоких машин, окружающих пляж.

Я – невинный ребенок. Я – убийца. Я – смерть. И при этом моя потерянная душа еще бродит по этому миру.

Почему?

Эта правда заключается в другой правде, словно ловушка, помещенная внутрь капкана. Почему.

Почему невинный ребенок, почему убийца, почему смерть, почему призрак?

Почему я?

– Потому что для того, чтобы создать убийцу, нужен невинный, – отвечает ребенок на мой безмолвный вопрос.

– Невинный?

– Ты прекрасно знаешь, что для того, чтобы создать совершенно беспощадного убийцу, нельзя брать существо жестокое, поскольку оно не знает жалости и может подпасть под ее воздействие.

– Но ведь, именно не зная жалости, и не подпадаешь обычно под ее воздействие, разве нет?

– Нет. И ты это тоже знаешь: нужен невинный, потерявший свою невинность, нужен кто-то, в ком истребили жалость. Нужен кто-то, кто знает. Вот это настоящий убийца. Каким был ты, каким однажды стану я.

121

Когда только одна вещь может тебя спасти (англ.). – Примеч. пер.