Кто, если не мы - Лузан Николай - Страница 42

— Товарищ генерал, а контакты Ефимова с Бауэром? Он же, как положено, не доложил по команде, а это серьезное основание для подозрений в шпионаже, — все еще цеплялся за шпионскую версию Устинов.

Рудаков долгим и внимательным взглядом прошелся по нему и Охотникову. Они прятали глаза и с напряжением ждали, что последует дальше. Взгляд Рудакова смягчился. Он махнул рукой на стулья и предложил:

— Присаживайтесь, поговорим!

Охотников и Устинов заняли места за столом заседаний. А Рудаков, улыбнувшись каким-то своим мыслям, спросил:

— У вас в академии кто преподавал основы агентурнооперативной деятельности?

Огородников переглянулся с Устиновым и ответил первым:

— У меня — полковник Мезенцев.

— А у нас — полковник Степанов, — назвал Устинов.

— Выходит, вы не застали полковника Орлова.

— Я только слышал, — подтвердил Охотников.

Устинов пожал плечами.

— Да и вряд ли могли знать, — признал Рудаков и обратился к своим воспоминаниям: — Когда я учился в Высшей школе КГБ, у нас эту дисциплину вел колоритный преподаватель полковник Орлов. На его лекциях даже самый последний лодырь не спал. Он умел так подать материал, что даже тривиальный случай из оперативной практики вызывал неподдельный интерес. Один, о котором Орлов рассказал нам на семинаре, будет поучителен и сегодня, а имел он место в конце 40-х года.

— Во времена Берии? — уточнил Охотников.

— Да, но дело не в Берии, а в подходе к работе, — и на суровом лице Рудакова появилась лукавая улыбка.

Охотников и Устинов приободрились: гроза миновала, и они приготовились выслушать еще одну поучительную историю генерала.

— В конце 40-х годов в нашей стране набирала силу компания по борьбе с космополитами и идеологическими перерожденцами, — напомнил обстановку того сурового времени Рудаков и затем перешел к самому случаю из практики полковника Орлова: — В полк, где Георгий Васильевич вел контрразведывательную работу, для прохождения службы прибыл недоучившийся студент Розенфельд. Вслед за ним из территориального органа безопасности поступила ориентировка, что он замечен в антисоветских высказываниях. Местные чекисты, видимо, не смогли довести его до тюрьмы и сплавили в армию. В части Розенфельд попал под плотный колпак агентуры. Каждое его слово докладывалось Георгию Васильевичу, а тот по команде — начальнику особого отдела майору Волкодаву.

— Представляю, что с такой фамилией, он мог творить в те годы? — заметил Охотников.

— Был еще такой следователь Хват. Тот столько безвинного народа загубил, что после ареста Берии его сразу же расстреляли, — обнаружил познания в истории Устинов.

— К сожалению, хватало мерзавцев в контрразведке, но не они определяли ее лицо. Если бы не такие, как Судоплатов, Кузнецов и тот же Орлов, то цена наших потерь во время Великой Отечественной войны была бы неизмеримо больше, — подчеркнул Рудаков и вернулся к рассказу: — Так вот проходит неделя-другая, а Розенфельд никак не проявляет свою антисоветскую сущность. Агентура так и эдак пытается вывести его на эту тему: хает колхозы, комсомол, добралась до самого товарища Сталина, а Розенфельд не реагирует и каждый раз уходит в сторону. В итоге по результатам его проверки Георгий Васильевич выносит положительное заключение. Но оно не устроило Волкодава, а тот был еще той, «ежовской», закваски и стал подозревать самого Георгия Васильевича, что он покрывает антисоветчика.

— Ничего себе?! Да как же так? — поразился Охотников.

— А вот так, Андрей Михайлович, времена такие были! Суровые времена, когда партийные вожди использовали органы госбезопасности, как дубину, против своих политических противников и инакомыслия! — напомнил Охотникову и Устинову о том мрачном периоде Рудаков и продолжил рассказ: — В конце концов у Волкодава иссякло терпение, он вызвал к себе Георгия Васильевича и потребовал: «Хватит тебе с этим гадом нянькаться! Надо создать ему невыносимые условия, и вот тогда этот мерзавец запоет то, что нам надо».

Такое неожиданное окончание истории обескуражило Охотникова и Устинова. Теперь их занимала только одна мысль: «Какие же невыносимые условия намеривался создать им генерал». Все это было написано на их вытянувшихся физиономиях. Рудаков усмехнулся и спросил:

— А чего это вы скисли?

— Товарищ генерал! После такой истории не знаешь, что и делать. То ли рапорт на увольнение писать, то ли сухари сушить, — потерянно произнес Охотников.

Так-таки и рапорт? Быстро же вы крылья опустили, — упрекнул Рудаков и пояснил: — Я к чему эту историю рассказал? Не к тому, чтобы на вас страх нагнать — это последнее дело. В своей работе нам приходится сталкиваться далеко не с лучшими представителями нашего общества, но это не означает, что априори их надо записывать в враги.

— Товарищ генерал, если Вы имеете в виду Ефимова, то у меня такой мысли и близко не было! Все этот чертов коньяк…

— Андрей, Михайлович, оставь ты коньяк в покое! — перебил Рудаков. — Я говорю о принципиальных вещах! Если контрразведчик работает не на совесть, а на голый результат, то грош ему цена. Вот вы ругаете Кузнецова: виноват, что создал не те условия — так это совершенная глупость! Мы не должны, мы не имеем никакого права, как тот Волкодав, создавать невыносимые условия, чтобы подогнать материалы проверки под нужный результат!

— Товарищ генерал, да как Вы такое могли подумать?! — вспыхнул Охотников.

— Мы хотели, как лучше, чтобы атмосфера была благоприятная! — присоединился к нему Устинов.

— Стоп, друзья, не кипятитесь! Я вас ни в чем не обвиняю, — охладил их Рудаков, вернулся к началу разговора и уточнил: — Полагаю, эксперимент развеял ваши подозрения в отношении Ефимова?

Устинов, помявшись, спросил:

— Товарищ генерал, а как тогда расценивать его контакты с Бауэром?

— Иван Лаврентьевич, опять двадцать пять. Сам подумай, если бы их отношения имели шпионский характер, то Ефимов не коньяк бы хлестал, а секреты по «Ареалу» копировал. Не так ли?

— Товарищ генерал, но Ефимов ведь не какой-то там ботаник, а важный секретоноситель. И что он мог наболтать Бауэру, так это большой вопрос, — возразил Устинов и покраснел под пристальным взглядом Рудакова.

Иван Лаврентьевич, это хорошо, что свое мнение имеешь! Молодец, что дальше своего носа смотришь! — похвалил генерал и подчеркнул: — Да, то, что Ефимов, как ты говоришь, не ботаник, а важный секретоноситель, для нас имеет значение, и существенное. Если он, действительно, лишнее болтает и нарушает правила секретного делопроизводства в работе с документами, то надо легализовать оперативные данные и через руководителей института провести с ним профилактическую беседу.

— Товарищ генерал, среди них нормальных уже не осталось! Они по уши в бизнесе, только тем и занимаются, что мотаются по стрелкам и пилят бабки! — с горечью констатировал Охотников.

Рудаков нахмурился и с раздражением заметил:

— Андрей Михайлович, выбирай выражения! Мы не на воровской сходке. Должен тебе напомнить, я не первый раз слышу о коррупции в 53-м и других НИИ! А где факты? Ты мне их на стол положи, вот тогда и примем меры!

— Будут, товарищ генерал! — заверил Охотников и возвратился к началу разговора: — А что делать с материалами на Чаплыгина и Ефимова?

— На Ефимова, я уже сказал: легализовать данные о нарушениях им режима секретности и представить мне, а я найду, через кого вправить ему мозги. А Чаплыгина искать, и скорее всего тело, — заключил Рудаков.

— А по каким основаниям закрывать дела на них? — уточнил Охотников.

— Андрей Михайлович, ты сам об этом пишешь! Вот, пожалуйста! — Рудаков открыл папку, достал из нее справку по делу на Чаплыгина и зачитал: «В последнее время на почве конфликтных отношений с Самохваловым Чаплыгин допускал резкие суждения о том, что Самохвалов и кучка приближенных к нему дельцов от науки разваливают институт. В личных, корыстных интересах они занимаются продажей на сторону перспективных научных разработок и т. д. и т. п.».