9. Волчата - Бирюк В. - Страница 20

Опять ликбез меня бестолкового. Я был твёрдо уверен, что арбалеты запустили в средневековое обращение генуэзцы. Крепостные стационарные арбалеты — визитная карточка итальянского Сан-Марино. На крепостные башни поставили, вроде бы, в следующем, в 13 веке. А тут в каком-то средне-деснянском… кованными стрелами…

– А зачем им это?

– А чем, ты думаешь, они прошлой осенью отбились? Тут пять недель восемь князей город осаждали! Тут вокруг — пепелище сплошное, просто темно уже да под снегом не видать. В городе — там, почитай, всё выгорело. Наши-то не просто так стояли, а долбили нешуточно. И стрелы в крышах домовых кое-где остались, и покойники по дворам и огородам закопанные.

Я ещё раз внимательно посмотрел по сторонам. Точно: наш постоялый двор отстроен заново, ещё несколько построек новых вокруг. А дальше — сугробы с торчащими в разные стороны обгорелыми брёвнами. Из сугробов кое-где идёт дымок. Я такое уже видел — год назад над Днепром. Там Ростик проводил «умиротворение смердов». А здесь — кто с кем?

– Ивашко, а «наши» — это кто? Восемь князей — это каких?

– Да разных. Смоленские были, полоцкие, северские. Но главным — Свояк Черниговский. Пришёл с племянничка за жену взыскивать.

– За чью?! За свою?!

– Тю! За евоную. За Магогову.

Мозги мои клинит напрочь. Поэтому выдаю естественно-автоматический вопрос:

– Ну и как?

Ивашко снова начинает рассматривать меня подозрительно. «Может, ты чего не то съел?». Пытается проверить у меня лоб. Я его понимаю: вопрос абсолютно идиотский — вот же город стоит, стены не развалены, чего ж спрашивать? Но он снисходит до ответа:

– Отбились. К Магогу шурин невесту привёз. Вывалился с Болвы у Брыня. Сеструха евоная, подарки там… Свадебный поезд. Ну и поезжан суздальских… с мечами да в бронях… по реке лодиями — на версту.

Так, стоп. Запутался.

– Ивашко, пока Николай с торгашами тусуется, мы сейчас пойдём, найдём тихий уголок, нальём тебе… извини, забыл. Кваску нальём. И ты мне всё расскажешь. С самого начала.

– Давай. Только я самого начала не помню. Можно — прямо с Мономаха?

Здесь, если «с самого начала», то от Адама. Поимённо. Если «с середины», то с Крестителя. Поимённо и поцерковно — с указанием построенных церквей. А «по-быстренькому» — с Мономаха. С перечислением всех его 89 больших походов и чего вспомнится — из 200 малых. Коротенько так — история Руси за последние 100 лет.

Значит так: жил-был Владимир Мономах. Он жил и был долго. Так долго, что все его соперники померли от старости. Одним из самых докучливых друзей-врагов был Олег Гориславич. Сперва они вдвоём чехов резали, потом Мономах — Гориславича по всей Руси гонял.

Мономах был мудрый, Гориславич… «горем славленный».

Раз убежал Гориславич в Тмутаракань — она ещё русской была. Но, почему-то там жили хазары. Хотя, к тому времени уже прошло лет сто двадцать как был разгромлен их каганат. И эти, такие-сякие, хазары, поймали, по приказу одного русского князя — Переяславльского Мономаха, своего собственного русского князя — Тьмутараканского Гориславича и выслали его в Константинополь. Вполне по «Дню выборов»:

– Послом в Тунис? А почему в Туниc?

– А куда ж его ещё?

Кажется, первый в нашей истории случай высылки за рубеж по политическим мотивам — всё, что делают русские князья друг с другом называется — «политика».

Хазарские ребята явно ошиблись. Не тот «Тунис» выбрали. Князю было 27 лет, он был красив, энергичен и безбашенен. А тут ещё и Царьград! А там — земляки.

– Земеля! Скоко лет, скоко зим!

Ну и погуляли. Три дня пьяные русские наёмники разносили град Константинов. Не имею в виду чего-нибудь политического или финансового. Чисто встретились старые боевые товарищи, обрадовались, стали отмечать…

Гориславича сослали на Родос. Наказание по статье: «русский князь — пьяный хулиган». Там он сходу женился на греческой патрицианке Феофании Музалон и через два года получил разрешение вернуться в Тмутаракань. Несколько лет Гориславич бил местных соседей по мелочи и делал детей. Потом женился второй раз, на дочери половецкого хана, вернулся в Чернигов, навоевался с Мономахом, и успокоился.

Мономах однажды чудом унёс ноги из Чернигова от Гориславича и его союзников-половцев. В своём «Поучении» Мономах пишет:

«И потом Олег на меня пришел со всею Половецкою землею к Чернигову, и билась дружина моя с ними восемь дней за малый вал и не дала им войти в острог; пожалел я христианских душ, и сел горящих, и монастырей и сказал: „Пусть не похваляются язычники“. И отдал брату отца его стол, а сам пошел на стол отца своего в Переяславль. И вышли мы на святого Бориса день из Чернигова и ехали сквозь полки половецкие, около ста человек, с детьми и женами. И облизывались на нас половцы точно волки, стоя у перевоза и на горах, — Бог и святой Борис не выдали меня им на поживу, невредимы дошли мы до Переяславля».

Впечатления были сильные, и ни он сам, ни его потомки на Черниговские земли впрямую больше не претендовали. Осталась Десна, и всё к ней прилегающее от Гомеля до Курска, Мурома и Тьмутаракани потомкам Гориславича и его брата Давида.

Братья между собой не ладили. Если один шёл воевать, то другой тоже шёл, но сачковал.

Ссоры в следующем поколении, между двоюродными братьями — Давидовичами (Давайдовичами) и Ольговичами происходили постоянно и уже не на уровне «просто сачканул», а в форме откровенного мордобоя. «Княжеские усобицы» называются. А Мономашичи постепенно откусывали у них кусочки родительского наследства.

Ещё одна деталь. Видимо, бешеный характер отца и его непрерывный авантюрный образ жизни выработал у младшего из сыновей — Святослава Ольговича (Свояка) — довольно редкое среди рюриковичей явление: братскую любовь. Это особенно уникально, потому что братья были сводными — старшие от греческой патрицианки, младший — от половчанки.

Братья младшенького постоянно подставляли: по делам старшего брата Всеволода новгородцы сажали в тюрьму жену Свояка, а его самого — в поруб в Смоленске.

Всеволод умирает, Великокняжеский Киевский стол согласно закона — «лествицы»- занимает средний брат, Игорь. Киевляне, возмущённые поборами покойного государя требуют особых клятв от нового. И к мятежной толпе снова, вместо брата-государя, едет Свояк. Карамзин пишет:

«Граждане еще не были довольны, открыли Вече и звали Князя. Приехал один брат его, Святослав, и спрашивал, чего они желают? „Правосудия, — ответствовал народ:… Святослав! дай клятву за себя и за брата, что вы сами будете нам судиями или вместо себя изберете Вельмож достойнейших“. Он сошел с коня и целованием креста уверил граждан, что новый Князь исполнит все обязанности отца Россиян; что хищники не останутся Тиунами; что лучшие Вельможи заступят их место и будут довольствоваться одною уставленною пошлиною, не обременяя судимых никакими иными налогами… Великий Князь Игорь, думая, что дело кончилось, сел спокойно за обед; но мятежная чернь устремилась грабить дома… Святослав с дружиною едва мог восстановить порядок».

Свояк отдувался за братца, сходил с коня и клялся перед толпой «мятежной черни», что для князя — и унизительно, и просто опасно, восстанавливал порядок, но отнюдь не изменял своей братской привязанности.

Тут киевляне — предали, Игорь — попал в плен, самого Свояка — Давайдовичи выгнали из Новгород-Северского. Надо бы виниться, проситься, смиряться… Но… брат же! В порубе в Киеве сидит! И Свояк пишет своим двоюродным братьям, изменившим клятве и идущим на него войной:

«Родственники жестокие! Довольны ли вы злодействами, разорив мою область, взяв имение, стада; истребив огнем хлеб и запасы? Желаете ли еще умертвить меня? Нет! — пока душа моя в теле, не изменю единокровному!».

Так вот, Свояк, во всём своём клане — такой братолюбивый — один-единственный.

В клане Давайдовичей-Ольговичей, пожалуй, только самый младший сын Свояка, известный нам по «Слову о полку Игореве» под прозвищем «Буй-тур», Всеволод Курский, унаследовал это свойство. Обращаясь к своему брату он говорит: