9. Волчата - Бирюк В. - Страница 55

Долбать замёрзшую землю — занятие не очень. Я успел перекинуться несколькими фразами с нашим кладо-указателем, потом сменил уставшего землекопа и, под нетерпеливый визг и ахи собравшихся половцев — они землю копать не собирались вообще — не землееды же! — вытащил из ямы мешочек чем-то мелким и звенящим. Каковой с глубоким поклоном и прочим приличным случаю вежеством вручил «свету моих очей, сладкозвучию моих ушей, благовонию моих ноздрей»… и далее по анатомии.

Мы с Алу вернулись в избу, туда натащили свечей и он, как ребёнок с новой игрушкой, всё перебирал и восторгался найденными железяками. Хотя почему — «как»? Дитё и есть дитё. Мальчик был мне очень благодарен и старался это выказать:

– Ты — молодец. Ты — хороший раб. Умный, сообразительный, преданный. Когда мы будем делить полон, я попрошу отца, чтобы он тебя выкупил. Взял в свою долю и отдал мне. Я уже большой, и отец позволит мне иметь отдельную юрту. Я дам тебе там место. Ты будешь спать у порога. Чтобы никто плохой не смог меня убить. Я отдам тебе твоё оружие, и ты покажешь мне свои удары. А потом я ещё немного подрасту, мы сядем на коней и пойдём в новый поход. Наберём много-много добычи! Хабар… богатый-богатый! Золото, шелка, оксамиты… Возьмём большой-большой полон! Я дам тебе женщину. Какую захочешь! Да! Я не жадный. Хочешь — двух, хочешь — трёх. Или ты хочешь мальчика? Мой нукер любит мальчиков. А отец — нет. Странно: они же для наслаждения. Женщины рожают, кормят, работают, стирают, прядут… Или болтают. Или болеют. Они всегда заняты. С ними — скучно. А мальчики — для развлечения. Как барсы или соколы.

Круто. Как-то семантические аналогии между пассивным гомосексуалистом и рюриковском соколом-рарогом мне раньше не встречались.

– Послушай, Алу, а если тебя, вот как того парня в поварне… Он же… ну чуть тебя старше. Ему же больно.

– Меня?! А при чём здесь я?! Я — сын хана. Я — воин. Вот, я пришёл на войну, в поход. Сам хан Боняк дал мне дело, послал меня сюда. А тот… он же просто землеед, он же просто русское мясо. Куда пни — туда и побежит, как бросишь — так и ляжет. Ну, как тебе объяснить… вроде — умный, а простого не понимаешь. Вот ягнёнок. Он может быть очень хорошеньким. Мягенький, шелковистый, ласковый. Удовольствие погладить. Но если он не будет слушаться хозяина — придётся скушать. Когда скот клеймят, когда овец стригут — им бывает больно. Они кричат. Но как же без этого? Потом привыкают. Потом из них бешбармак делают. И всем — хорошо.

«Всем — хорошо». Тот же вечный слоган, что в концовке «Пикника на обочине»: «СЧАСТЬЕ ДЛЯ ВСЕХ, ДАРОМ, И ПУСТЬ НИКТО НЕ УЙДЕТ ОБИЖЕННЫЙ!».

Остаются мелочи: что считать «счастьем»? Бывает ли оно «даром»? Кто такие «все»? «Обиженный» — кем? Богом?

Что не вызывает сомнений: «никто не уйдёт». Как сказано в «Бриллиантовой руке»:

– Сядем — усе!

Хотя, на мой взгляд, правильнее — «лягем». Или кто-то собирается жить вечно?

В словах Алу сквозила абсолютная убеждённость в единственности возможности только вот такого миропорядка, в разумности и обоснованности его. Только так — «правильно». Он не обижался, не вбивал, не доказывал. Он снисходительно и доброжелательно пытался объяснить великовозрастному болвану: вот так — «хорошо», иначе — невозможно. «Как с дедов-прадедов», «по воле божьей», «испокон веку».

У каждого в этом мире — своё предопределённое место. У ягнёнка, у воина, у землееда… А моё место — у порога его юрты. Хорошее место, тёплое, уважаемое. Место цепного пса. Мне будут давать миску сладких косточек и позволят выбирать сучек для вязки. Гав-гав…

Алу начал устраиваться спать. Мне указал место у входа. И даже не примотал ни к чему мою шейную верёвку. Очень высокая степень доверия. Хорошо — я ведь так старался выслужиться перед своим новым господином, заслужить его благосклонность! Мальчик мне уже доверяет! А я ищу способ это доверие обмануть — раз уже есть, что обманывать.

Правда, ещё один кыпчак тоже устроился в избе на ночлег. И пустовало место нукера с его торбой. С моими вещичками. Всё что моё — моё навсегда. Своего я никому… Спокуха, Ванюха. Для брызг истерирующего собственника — ещё рановато. Продолжим этот извратительный процесс. «Само-обладание» — называется.

Уложив малыша в постель и пожелав ему добрых снов, я выскочил на минуточку во двор. Ну, понятно же, перед сном же…

Кыпчаки не говорят по-русски — большинство не знает языка. Кыпчаки не говорят с русскими — о чём говорить с землеедами? Завтра эти люди станут степной пылью или основным продуктом национального экспорта на рынке в Кафе. Что они могут интересного сказать?

Русские — аналогично. «Нихт ферштейн».

Мономах пишет о своём отце: «с места не сходя знал пять языков и на всех говорить мог». Так то — князья. А простые люди друг друга не замечают, не понимают и не хотят. Но Алу — говорит по-русски. Что для меня — большая удача. А я поговорил с русскими на моём, точнее — на их языке.

С ханом — местные, хоть на какой мове — не стали бы разговаривать. Но я — свой. И проблема с этими артефактами решилась. Теперь надо решить ещё одну. Потому что, избавляясь от непонимания языка, сталкиваешься со следующей проблемой — с пониманием. И когда нукер задумчиво говорит кому-то, глядя в мою спину во время копания ямы:

– Бен о роройу истиорум. О юиксек сёйлеуесек.

Я уже понимаю, как он собрался напрягать мою задницу, чтобы она «громко пела». Конечно, я люблю петь. Но, если — дуэтом, то — с женщиной.

Моего «кладоуказателя» после наших удачных раскопок увели в поварню. Однако, за время совместных земляных работ, кое-что я успел у него узнать. «Знание — сила». Особенно, если это «знание» о том, где что лежит.

В темноте ночи я проскочил в соседний двор, там — погреб, в погребе, в самом конце, под кучей ненужного хлама… лучше бы они детей так прятали… хотя в такую погоду малые дети… без взрослых…

Ага, вот они. Две кадушки. Парень правду сказал — вымороженная бражка. Надо знать — что спросить, надо знать — у кого. И вот — результат бьёт по рецепторам. Забористая. Градусов двадцать. Нет, только восемнадцать. Или вообще — шестнадцать? Не распробовал. Теперь наберём в чашку. И потихоньку, чтобы не расплескать…

Кто не знает — асау кумы (буйный кумыс) с содержанием спирта выше 40 оборотов, изобретут казахи. Пока в Степи пьют нормальный, кобылий, 4–6 градусов. К этому они привычные, а вот 16–18…

Скуластый парень возле избы смотри на меня недоуменно. Чего это я несу? Потом принюхивается:

– Кумиз? Буну нереден булдун? (Кумыс? Где взял?)

Вот был бы я нормальным русским человеком — пожал бы плечами и послал бы нехристь поганскую куда у нас всех таких посылают. А я — ненормальный, я — вопрос понял и руками показал. Умный потому что. Как чукча.

В избе темно, но наш страж не спит. Слышу по дыханию.

– Эй, саваши. Кумиз.

– Нереде?

– Тама.

Парень в темноте подтаскивает меня за рукав, нюхает, пробует. Нервно вздыхает, оглядывается в сторону спящего Алу и… подхватывается с лёжки. Сработало. Не то, что они выпить сильно хотят. Но парням так скучно!

Алу в углу что-то бормочет во сне. Тсс… Русские избы — это деревянные ящики почти без освещения. Я это уже говорил? Так это — правда. Вот теперь — ложимся спать. Хотя какой сон?! Интересно же: а остальное сработает? Потому что иначе… лучше не родиться.

Остальное срабатывало часа три. Всё-таки, две трёхвёдерных кадушки — многовато даже для тридцати половцев. В какой-то момент во дворе начала играть музыка. Что-то типа: один палка — два струна. Потом пошёл заунывный кумыз. Зубами зажимают рамку этого… музыкального инструмента и по язычку — бздынь-бзынь. Потом постучали в бубен. Но бубну они разойтись не дали.

Зато притащили женщин. Визг и плач был явно женский — мальчики визжат не так. Веселье человеков: секс, наркотики, рок-н-ролл… Через три часа пришёл нукер, пытался вписаться во все дверные проёмы по дороге, ругал русских свиней, которые строят такие узкие двери в своих курятниках, дёргал торбу и чем-то звенел. Наконец, упал на лежанку, не снимая сапог. Завтра этим ребятам на глаза лучше не попадаться — головушки у них будут… сильное бо-бо.