Белый отель - Томас Дональд Майкл - Страница 39

Тетя убеждена, что попадет в ад за свою роль в этой трагедии, хотя я, как могла, пыталась внушить ей, что вcе мы совершаем ужасные поступки, но прощение все же возможно. Конечно, когда мой отец умер и все это вышло наружу, она, ко всему прочему, почувствовала тяжкую вину за то, что они втроем обманывали его. У меня также есть некоторые «поправки» относительно отца. Я была совсем не справедлива к нему в своем анализе. Если между нами и были плохие отношения, то в основном по моей вине. Видите ли, даже тогда я знала (но не спрашивайте откуда), что смерть матери имела какое-то отношение к той сцене на яхте, и наверняка – в соответствии с детской логикой – винила его за то, что его там не было. Я винила его в смерти матери. И это в какой-то степени справедливо: ведь если бы он бывал с нами больше, ничего такого никогда бы не произошло. Между прочим, дело было не только в бизнесе, он еще и состоял в Бунде, еврейской демократической партии. У него было много забот. Мне следовало быть более терпимой.

Я также признаю себя виновной в клевете на Алексея (А). Та прогулка на яхте в Финском заливе была превосходна, ее омрачила лишь небольшая размолвка. Мы впервые спали вместе, и, по крайней мере для меня, это было чудесно. Я слегка галлюцинировала – «пожар», – но ничто не могло затмить радости от соединения с любимым. Инцидента, который я описала, не было. Там, где дело касалось секса, поведение Алексея бычо очень корректным, даже пуританским. Он вполне был способен стрелять в людей или бросать в них бомбы (очевидно, продолжает это до сих пор), но не предаваться любви с другой девушкой в моем присутствии. Он всячески старался не позволять чувствам мешать делу; честно говоря, мы стали бы любовниками намного раньше, если бы это зависело от меня. Уверена, ему было больно оставлять меня, но в женитьбе и ребенке он видел угрозу своей жизненной миссии. Молодая женщина, с которой он уехал из Петербурга, полагаю, скорее была соратником по борьбе, чем кем-то еще. Вероятно, она подходила ему больше – я была слишком эмоциональна, слишком легкомысленна, чтобы стать товарищем революционеру.

Но вернемся к прогулке на яхте. После любовных объятий я – так мне помнится – проснулась среди ночи (хотя в каюте было по-прежнему совершенно светло) и увидела отражение своего лица в зеркале шкафа. Кажется, именно тогда я вспомнила ту сцену из детства: мой дядя с сестрами-близнецами. Может быть, когда Вы спросили меня о половом акте a tergo, я вспомнила воспоминание и перепутала две яхты. Только этим я могу объяснить или оправдать свою чудовищную ложь. Я даже не уверена, знала ли я, что лгу. Я была так зла на Алексея за то, что он отказался от всего, что у нас было, что мне захотелось обвинить его в какой-нибудь непристойности. Очень сожалею об этом. Повторюсь, но мне кажется, что я была неспособна говорить правду. Я легко позволяла себе уноситься в фантазиях. Должно быть, мысль о том, что я уплыла с яхты прочь, мне очень понравилась.

Не было и того, чтобы он подпалил мне волосы сигарой. Я увидела через плечо вспышку зажженной Вами спички и вспомнила, как шипели от огня мои волосы, но это было не на яхте с Алексеем, а раньше, в Одессе, когда меня «похитили» матросы. Все было отвратительнее и страшнее, чем я Вам рассказывала. Матросы были не с «Потемкина», как, кажется, я Вам говорила, а с торгового судна, доставившего зерно для моего отца. Увидев меня на улице, они узнали во мне его дочь и заставили вернуться с ними на корабль. Уже многие дни занимаясь поджогами, грабежами и пьянством, все они совершенно обезумели. Я думала, что они меня убьют. С палубы был виден пожар в районе порта (думаю, горела гостиница). Они ничего не говорили о распутстве моей матери – как Вы верно догадались, я это придумала. Нет, они поносили меня за то, что я еврейка. До этого я не думала, что быть евреем плохо. В то время антисемитизм в России был так же силен, как революционные настроения. Существовала даже отвратительная организация, призывавшая к истреблению евреев как нации. Отец дал мне почитать один из их памфлетов, чтобы отчасти «просветить» меня относительно моей принадлежности к преследуемому клану. Но я обо всем узнала слишком поздно, уже после своего «крещения» на корабле. Матросы видели в моем отце мерзкого эксплуататора (может, я и была) и даже не знали, что политически он на их стороне. Они плевали мне в лицо, грозили прижечь мне грудь сигаретами, сыпали мерзкими словечками, каких я никогда прежде не слышала. Они силой заставляли меня совершать с ними оральные акты, говоря, что грязные жидовки годятся только для... Но Вы сами догадаетесь, какое выражение они применили.

В конце концов они меня отпустили. Но с тех пор мне стало трудно признаваться в том, что во мне есть еврейская кровь. Я всячески старалась это скрывать и думаю, что это может быть как-то связано с моей уклончивостью и лживостью вообще – в молодости, особенно по отношению к Вам, профессор. Наверное, это самое важное из того, что я от Вас утаила. Я пыталась намекнуть Вам об этом в «дневнике».

После этого эпизода мой отец очень хорошо ко мне относился; но в моих глазах он опять-таки был виноват – тем, что оказался евреем. Что было горше всего, что казалось невыносимым – и чего я до сих пор не понимаю; может, Вы сумеете помочь? – так это то, что, вспоминая о тех страшных событиях, я находила их возбуждающими. Вы пишете, что я отвечала на все вопросы о мастурбации так, будто была Святой Девой. Что ж, Вы были совершенно правы, подозревая, что я говорю неправду. Я, конечно, не вела себя так, как подобало бы Деве Марии; по крайней мере, после случая на корабле – честное слово, не помню, чтобы что-то такое было в моей жизни раньше. Лежа в постели, я повторяла про себя слова, которые они говорили, в воображении снова проделывая то, что они меня заставляли делать. Для «чистой» девушки, которой няня – полячка и католичка – внушила, что плоть грешна, моя реакция была еще более ужасной, чем то, что произошло. Возможно, именно из-за этого у меня вскоре развилась «астма». Кажется, припоминаю, что в одной из Ваших статей я читала, что симптомы горловой инфекции и т. п. появляются из-за чувства вины после подобных актов.

Смятенные мои чувства и фантазии вылились – уже тогда! – в страшно плохие стихи и тайный дневник. Однажды я застала нашу горничную-японку за чтением этого дневника. Даже не знаю, кто из нас был более смущен. В итоге, однако, мы лежали на кровати и целовались. А! Вы, наверное, подумали: «Ну, а что я всегда говорил! Она признает это!» Но разве юность – не пора экспериментов? Все было совершенно невинно и никогда больше не повторялось, ни с ней, ни с кем-либо еще. Мы обе были одиноки и жаждали любви. Думаю также – основываясь на том, чему Вы меня учили, – что я таким образом (через посредника) пыталась приблизиться к отцу. Видите ли, было совершенно ясно (собственно говоря, она в этом призналась), что одной из ее обязанностей была забота о телесных потребностях моего отца. В этом отношении она не была одинока. По-моему, его «навещали» почти все, начиная с экономки. Он был красив и, конечно, располагал полнотой власти. Моя гувернантка Соня уезжала на время при очень подозрительных обстоятельствах: я уверена, что он устраивал ей аборт. Но в ту пору его фавориткой была эта японка, очень хорошенькая. (Она уехала домой незадолго до моего отъезда в Петербург.) Целуясь с ней в тот единственный раз, я, должно быть, неосознанно «прикасалась» к отцу и в то же время мстила ему за его пренебрежение мною.

Я, кажется, возвращаюсь к тому, о чем говорила раньше. Он действительно делал все возможное, чтобы установить со мной хорошие отношения: не жалел денег и тщательно избегал хоть в чем-то оказывать предпочтение моему брату. И все же я всегда чувствовала, что это ему дается нелегко, оставаясь лишь делом долга. Может быть, он боялся женщин и его больше устраивали случайные связи. Он наверняка был способен испытывать страсть, иначе он никогда не женился бы на моей матери, несмотря на все неравенство их положений. Но потом, я полагаю, он пожалел о том, что дал волю чувствам. С тех пор как я помню его, он казался холодным и расчетливым, отдающим всю свою энергию делам и тайным политическим интригам в интересах Бунда. После случая на корабле он, по-моему, понял, что «теряет» меня, и стал особенно стараться быть со мной милым. Он даже взял меня с собой на Кавказ покататься на лыжах. Это было сущим бедствием, потому что я чувствовала, чторн жалеет о каждой минуте, потерянной для дела. Так или иначе, к тому времени я стала винить его в своем чудовищном преступлении – в том, что я еврейка. Мы оба были бесконечно рады, вернувшись домой.