Черчилль - Бедарида Франсуа - Страница 66

66

С другой стороны, как мы уже знаем, Черчилль очень быстро завоевал популярность в стране в целом и в парламенте в частности. Он знал, что всегда может рассчитывать на поддержку «гвардии приближенных», в которую неизменно входили одни и те же верные ему люди — Брэкен, Мортон-профессор и другие. С самого начала он избавился от Хора, которого отправил послом в Испанию. А в конце года настала очередь лорда Галифакса, которому Черчилль поручил представлять Британию в Соединенных Штатах. На этом посту Галифакс сменил другого «попустителя», лорда Лотайэна, который только-только скончался. Новым министром иностранных дел стал Энтони Иден, блистательный политик, — их сотрудничество с Черчиллем длилось не один год. Что же до внутренней политики, то премьер-министр предоставил ее консерватору Джону Андерсону и лейбористам во главе с Клементом Эттли. Сам Черчилль предпочитал заниматься стратегией и внешней политикой. При этом военные вопросы он решал с начальниками штаба, тогда как вместе с Иденом разряжал напряженность в международных отношениях. В целом кабинет министров, составленный из людей знающих, заботившихся о народном благе, работал эффективно, и хорошо смазанные детали государственной машины не стопорили ее движения.

И, наконец, что также немаловажно, с Черчиллем было его чувство истории. Хозяин особняка на Даунинг стрит постоянно чувствовал на себе взгляд людей, населивших историю, словно Бонапарт в египетском походе. В его представлении каждый день вписывал новую страницу славы в британскую историю, редактором которой он в данный момент являлся.

Черчилль был душой и телом предан своему народу. Служа ему, он не щадил ни сил, ни времени. Конечно, телохранитель Черчилля немного преувеличивал, говоря, что его босс иногда работал сто двадцать часов в неделю[274], и, тем не менее, факт остается фактом: нередко рабочий день Черчилля длился пятнадцать-шестнадцать часов. Нельзя не подивиться выдержке премьер-министра, ведь к тому времени ему было больше шестидесяти пяти лет, и его здоровье уже не на шутку беспокоило близких. Такой напряженный распорядок дня премьер-министра отражался и на работе государственной гражданской службы, работникам которой это было вовсе не по душе, потому что им пришлось принять условия Черчилля — его методы и манеру работы. Однакоодин молодой и талантливый научный сотрудник Р. В. Джонс, заведовавший лабораторией секретных исследований при министерстве авиации, рассказывал, что всякий раз после разговора с премьер-министром он чувствовал себя, словно только что подзаряженная батарейка[275].

Черчилль был неутомимым организатором, он стремился лично наблюдать за работой всех правительственных подразделений, но беда в том, что он не мог переломить себя и по-прежнему всюду совал свой нос, проявлял нетерпение и чрезмерную властность. Он постоянно во все вмешивался, мешая другим работать, распекал подчиненных по делу и без дела, всегда много говорил на собраниях межведомственных комитетов и технических совещаниях. «Уинстон рассматривал собрания всевозможных комитетов, — писал один из приближенных к нему министров Оливер Литтлтон (лорд Чандос), — как возможность поделиться своими соображениями или отрепетировать новую речь. Часто его категоричные выступления не имели никакого отношения к теме обсуждения»[276]. Вот почему кое-кто стал опасаться возникновения в Англии «культа личности». В августе 1940 года смутьян-лейборист Эньюрин Бивен, всецело признавая за премьер-министром его статус «бесспорного лидера и глашатая британского народа», как-то в палате общин обратился к Черчиллю с такими словами: «В демократии идолопоклонство — самый страшный грех»[277].

* * *

Помимо того, что Черчилль успешно справлялся с обязанностями военачальника, умел повести за собой людей и как оратор не знал себе равных, он был еще и талантливым актером. Он умел обратить себе на пользу свое имя, свое прошлое, свой внешний облик. Его популярность усердно поддерживали средства массовой информации, причем репортеры лепили образ Черчилля под его же «чутким руководством», поскольку он ловко подчинил себе процесс освещения своей деятельности в прессе. Черчилль неизменно появлялся на людях в окружении целой толпы фотографов и кинооператоров. Его изображение было повсюду. Черчилль глядел с огромных плакатов, развешанных на стенах домов и на афишных тумбах в городах и деревеньках, его лицо можно было увидеть даже в пустыне и на кораблях военного флота Ее величества. Каждую неделю в кинотеатрах двадцать пять — тридцать миллионов зрителей глядели на знакомое волевое лицо, без конца появлявшееся в новостях.

Все уже привыкли к его традиционной сигаре, а начиная с 1941 года Черчилль еще и при каждом удобном случае поднимал два пальца в знак победы. Его костюмов, мундиров, умело подобранных к ним шляп было не счесть. Он появлялся то в цивильном платье, то в военной форме — чаще всего моряка или летчика, но иногда и пехотинца. Его голову украшали самые разные уборы — фуражки, опять же морского или пехотного офицера, фетровые шляпы, каски рядового британского солдата или солдата колониальных войск, соломенные шляпы, правда, иногда премьер-министр появлялся и с непокрытой головой. При этом его наряд всегда соответствовал обстоятельствам. В пустыне он надевал ботинки со шнуровкой, сапоги — в заснеженной местности или на побережье. А в минуты отдыха Уинстон предпочитал «костюм сирены» — просторный, зеленоватого цвета. Он называл его еще «детским комбинезоном». В этом одеянии его можно было увидеть в Чартвелльском поместье, в загородной резиденции Чекерс, а нередко и в особняке на Даунинг стрит или во время путешествий.

Один высокопоставленный чиновник, часто встречавшийся с премьер-министром, так описывал его облик и походку: «Это был сгорбившийся человек с тонкими чертами, круглым лицом, белым и румяным. Его мягкие волосы заметно поредели, а руки выдавали в нем художника. Он не ходил, а, скорее, передвигался тяжелыми шагами и грузно (...), словно монолит, опускался в кресло». Отправляясь на службу, на какое-либо собрание, Черчилль всегда хорошо одевался, обычно на нем была черная куртка, полосатые брюки, белоснежное белье и неизменный галстук-бабочка цвета морской волны в белый горошек. Несмотря на то, что Черчилль был слишком требовательным к своим подчиненным, а порой превращался в настоящего тирана, «всякий, кто его близко знал или работал на него, был безгранично ему предан»[278].

Однако Черчилля боготворили и уважали не только высокопоставленные чиновники — эти чувства разделяло подавляющее большинство граждан Британии. Это удивительно, ведь принадлежа к высшей аристократии, он никогда не был, что называется, «человеком из народа». Черчилль жил в роскоши и не вдавался в подробности повседневной жизни своих соотечественников, однако это нисколько не вредило его популярности. Однажды после войны Клементина рассказала, что ее муж ни разу в жизни не воспользовался автобусом, а в метро спустился лишь однажды, в 1926 году во время всеобщей забастовки, да и то заблудился, и пришлось его выручать[279]... По утрам камердинер выдавливал зубную пасту на щетку премьер-министра. Словом, несмотря на то, что Черчиллю всю жизнь прислуживали, он казался самым ревностным слугой народа. Для британцев он был и всегда будет «Уинстоном-суперзвездой».

Немного спустя после тяжелейших испытаний, выпавших на долю британцев в 1940 году — «году чудес», Альбер Коэн, находившийся в то время в Лондоне, набросал красочный портрет британского премьер-министра: «Ему шестьдесят восемь лет. Гляжу на него: он стар, как пророк, юн, как гений, и серьезен, как ребенок. (...) Гляжу на него и вижу перед собой большого, грузного, сильного, несмотря на сутулость, грозного и одновременно добродушного человека. Его тянет к земле бремя власти и ответственности. На нем элегантная шляпа, как у нотариуса, и неизменная сигара во рту. По выражению его лица видно, что он человек упрямый. У него тяжелая и одновременно торопливая, ловкая походка. Не снимая перчаток, он приветствует расступившуюся перед ним толпу двумя победоносно поднятыми пальцами. Премьер-министр напоминает веселого Нептуна — добродушно усмехается, умиленный проявлением всенародной преданности. Он то величествен и важен, то смеется, хитро щуря озорные глаза, при этом он честен и всецело предан своему делу (...). Черчилль немного старомоден, но всегда бодр и активен. Иногда он бывает почти забавным, а иногда — ворчливым и решительным. Он то фамильярен, презрителен, почти жесток в своей требовательности, то сменяет гнев на милость, и тогда перед вами сама любезность и беззаботность. Бесспорно одно: этот аристократ всегда совершенно счастлив»[280].

вернуться

274

См. Уолтер Генри Томпсон, I Was Churchill's Shadow, London, Christopher Johnson, 1951 г., с. 108; перевод на фр.: Churchill par son ombre, Paris, Correa, 1952 г.

вернуться

275

P. В. Джонс, Most Secret War, London, Hamish Hamilton, 1978 г., с. 153.

вернуться

276

The Memoirs of Lord Chandos, London, Bodley Head, 1962 г., с. 293.

вернуться

277

См. Майкл Фут, Aneurin Bevan, том первый, 1897—1945 London MacGibbon and Kee, 1962 г., с. 321.

вернуться

278

Джордж Мэллейби, From my Level, London, Hutchinson, 1965 г., с. 29—30. Цитата приведена Энгусом Кэлдером в книге The People's War, London, Cape, 1969 г., с. 108.

вернуться

279

См. лорд Моран, Winston Churchill, the Struggle for Survival... c. 247; перевод на фр., Memoires, с. 241.

вернуться

280

Альбер Коэн, Churchill d'Angleterre, с. 17—18.