Исторические рассказы и анекдоты из жизни Русских Государей и замечательных людей XVIII–XIX столетий - Судникова Ирина В. - Страница 45

45

— Но где мы возьмем денег? — спросил Император.

— Я об этом думал, — отвечал Аракчеев, — полагаю обратить на сей предмет в казну имения тех поляков, которые служили в 1812 году Наполеону и, невзирая на дарованное им прощение, не возвратились в Россию, как, например, князей Радзивилов.

— То есть конфисковать их?

— Так точно, — отвечал Аракчеев.

— Я конфискаций не люблю. — возразил Император. — ежели возьмем пенсион для предлагаемых тобою орденов с конфискованных имений, то пенсионы сии будут заквашены слезами.

Разумеется, после этих слов Аракчеев уже не возобновлял своего предложения. (1)

* * *

Чтец графа Аракчеева был очень бедный дворянин. Когда сыну его, будущему любимцу Императоров Павла и Александра, исполнилось тринадцать лет, он повез его в Петербург определить в кадетский корпус.

Приехав в столицу. Аракчеевы остановились в Ямской, на постоялом дворе, наняли угол за перегородкой, отыскали писца, который на гербовом двухкопеечном листе написал им просьбу, и, отслужив молебен, отправились в корпус, находящийся на Петербургской стороне. В канцелярии их встретил довольно приветливо какой-то чиновник и рекомендовал писца, но узнав, что просьба уже написана, нахмурился и сказал, что теперь уже поздно и чтоб они приходили завтра.

Почти две недели сряду Аракчеевы ходили в корпус, пока добились, что просьба их была принята. После этого они каждый день являлись на лестнице директора корпуса, генерала Мелиссино, чтобы безмолвно поклониться ему и напомнить о себе. Прошло более полугода пребывания их в Петербурге, и над ними собралась беда: деньги, привезенные из деревни, таяли, для уменьшения расходов Аракчеевы стали есть только раз в день, но вскоре были издержаны и последние копейки, а настойчивое появление их в передней Мелиссино все оставалось безплодным. Чтобы существовать, Аракчеевы принялись продавать зимнее платье. В это время они услышали, что митрополит Гавриил раздает помощь бедным. Принуждаемые крайностью, они решились обратиться к милостыне и отправились в Лавру. Преосвященному доложили, что дворянин желает его видеть. Он позвал просителей, выслушал рассказ о несчастном их положении и велел казначею дать им рубль серебром.

Выйдя на улицу, старик Аракчеев сжал рубль, поднес его к глазам и горько зарыдал, сын, глядя на него, также плакал. Этим рублем они прожили десять дней.

Наконец и эти последние деньги были израсходованы.

Стоя на директорской лестнице, Аракчеевы со стесненным сердцем ждали опять выхода Мелиссино. Отчаяние придало бодрости сыну: когда директор появился, молодой Аракчеев подошел к нему и со слезами, прерывающимся голосом, сказал:

— Ваше превосходительство… примите меня в кадеты… нам придется умереть с голоду… мы ждать более не можем. Вечно буду вам благодарен и вечно буду молиться за вас Богу!..

Рыдания мальчика, слезы на глазах отца остановили на этот раз Мелиссино. Он спросил, как их фамилия и когда подана просьба. Получив ответ, директор вернулся в покои и скоро вынес просьбу с отметкой, что она исполнена. Аракчеев кинулся целовать его руку, но Мелиссино поспешно сел в карету и уехал.

В этот счастливый день Аракчеевы с утра ничего не ели. По выходе из корпуса они завернули в первую церковь, и так как не на что было поставить свечку, то поблагодарили Бога земными поклонами. (1)

* * *

Доклады и представления военных лиц происходили у Аракчеева очень рано, чуть ли не в шестом или в седьмом часу утра. Однажды представляется ему приехавший из армии молодой офицер, совершенно пьяный, так что едва держался на ногах и не мог выговорить ни слова. Аракчеев тотчас же приказал арестовать его и свести на гауптвахту. В течение дня Аракчеев призывает к себе адъютанта своего, князя И. Долгорукова, и говорит ему:

— Знаешь ли? У меня не выходит из головы этот молодой пьяный офицер: как мог он напиться так рано, и еще перед тем, чтобы явиться ко мне! Тут что-нибудь да кроется. Потрудись съездить на гауптвахту и постарайся разведать, что это значит?

Молодой офицер, уже отрезвившийся, говорит Долгорукову:

— Меня в полку напугали страхом, который наводит граф Аракчеев, когда представляются ему, уверяли, что при малейшей оплошности могу погубить свою карьеру на всю жизнь, и я, который никогда не пил водки, для придачи себе бодрости выпил залпом несколько рюмок. На воздухе меня разобрало, и я явился к графу в таком несчастном положении. Спасите меня, если можно!

Долгоруков возвратился к Аракчееву и все ему рассказал. Офицера приказано было немедленно выпустить с гауптвахты и пригласить на обед к графу на завтрашний день. Разумеется, офицер явился в назначенный час в полном порядке. Аракчеев обошелся с ним очень ласково и, отпуская после обеда, сказал ему:

— Возвратись в свой полк и скажи товарищам своим, что Аракчеев не так страшен, как они думают. (1)

* * *

Однажды Аракчеев пригласил к себе обедать между прочими двух адъютантов своих, Жиркевича и Козлянинова, из которых последний был накануне дежурным. В продолжение обеда Аракчеев был необыкновенно весел, а в конце подозвал камердинера и на ухо сказал ему какое-то приказание. Тот вышел, тотчас же вернулся и подал графу какую-то записку.

— Послушайте, господа. — сказал Аракчеев, обращаясь к присутствующим, которых было человек десять. «Высочайший приказ. Такого-то числа и месяца. Пароль такой-то. Завтрашнего числа развод в 11 часов. Подписано: адъютант Козлянинов». Тут ничего нет особенного, кажется. — продолжал граф. — а вот где начинается редкость так редкость: «Любезный Синица! (Так звали первого камердинера Аракчеева.) Если графа нет дома, то положи ему приказ на стол, а если он дома, то уведомь меня немедленно, но отнюдь не говори, что я уходил с дежурства». Тут недостает несколько слов, — продолжал граф, — вероятно, «твой верный друг» или «ваш покорнейший слуга», а подписано, посмотрите сами. «М. Козлянинов».

С этими словами он передал записку, чтоб она обошла кругом стола.

— Вот, господа, какие окружают меня люди, что собственный адъютант учит плута-слугу моего меня обманывать и подписывает свое имя. Впрочем, это замечание я не обращаю к вам, г. Козлянинов, — вы более не адъютант мой. (1)

* * *

Раз, в приемный день Аракчеева, явившиеся к нему для представления генералы и другие важные лица с удивлением увидели на дверях кабинета, выходивших в приемную, прибитый лист бумаги, на котором крупными буквами было написано следующее:

«Я, Влас Власов, камердинер графа Алексея Андреевича, сим сознаюсь, что в день Нового года ходил с поздравлением ко многим господам, и они пожаловали мне в виде подарков…» Тут значилось поименно, кто и сколько дал денег Васильеву, а затем он изъявлял свое раскаяние и обещался впредь не отлучаться за милостыней! (1)

* * *

О военных поселениях у Аракчеева служил майор Ефимов, выслужившийся из фельдфебелей. Он отличался необыкновенной исполнительностью, строгостью и знанием фронтовой службы, вследствие чего пользовался особенным расположением не только Аракчеева, но и Императора Александра Павловича. Как-то во время инспекторского смотра нижние чины командуемой Ефимовым поселенной роты принесли на него жалобу в том, что он удерживает в свою пользу их деньги и пользуется многими незаконными поборами. Аракчеев отдал Ефимова под суд и, когда дело было ему представлено на рассмотрение, положил следующую конфирмацию: «По Высочайшему повелению, имени моего полка майор Ефимов лишается чинов, орденов и записывается в рядовые в тот же полк графа Аракчеева».

Через несколько месяцев Государь делал смотр поселенным войскам. Аракчеев остановил его у первого батальона, где на фланге стоял Ефимов, и, указывая на последнего, спросил:

— Знаете ли, Государь, этого гренадера?

— Нет, — отвечал Государь.

— Это ваш бывший любимец, Ефимов, — сказал Аракчеев.