Ночной зверёк - Беляева Дарья Андреевна - Страница 42

Адрамаут и Мескете следовали за Царицей, и Амти подумала, были ли они такими раньше, до того как сбежать из Двора. Ответ, конечно, был очевиден.

Царица села во главе стола, по левую и правую руку от нее сели Адрамаут и Мескете. Аркит сел чуть дальше, рядом с Харрумом, впрочем, он по этому поводу явно не переживал. Царица сказала:

— Сыны и Дочери Матери Тьмы, я поздравляю вас с этой ночью. Она, безусловно, хороша. Но прежде, чем мы начнем наш праздник, я хотела бы объявить, что Мескете, моя Принцесса Боли и Адрамаут, мой Принц Плоти, вернулись к моим ногам.

В зале зашептались, а Царица вдруг разбила стакан с вином. Вино разлилось на полу как кровь.

— Но это не все. Я хотела бы, чтобы поднялся Атталиг.

Амти увидела, что почти на другом конце стола со своего места поднялся мужчина в золотистых одеждах. Он был уже немолод и у него присутствовали не все зубы.

— Да, моя Царица?

— Тебе следовало бы ожидать этого, разве нет? Я считаю достойным то, что ты явился сюда сегодня.

— О чем моя Царица говорит?

А потом он неожиданно взял вилку и вогнал ее себе в руку, когда Царица лишь вскинула бровь.

— Твой подельник Эрдат выдал тебя под пыткой, заговорщик. Ты и он хотели оттянуть неизбежное в День Тьмы. Жалкое соглашение с этим жалким миром.

Атталиг закричал, а Царица сказала:

— Мескете.

Приказала, как собаке и кинула ей хлыст. Мескете одним ловким, непривычно плавным движением залезла на стол. Мескете прошла по нему, ловко обходя тарелки с едой. Она была босая.

Мескете шла неторопливо, будто впереди у нее была вечность. Все притихли и отчего-то Амти знала, что то, что сейчас произойдет, только подогреет их аппетит. Это было шоу. Шоу и аперитив. Мескете взмахнула хлыстом, удар был гулкий и сильный, один этот удар рассек Атталигу щеку так, что Амти увидела сияющие в ране зубы. Не показать отвращения, думала она, но не только отвращение было в том, что она наблюдала. Когда Мескете взмахнула плетью в следующий раз, она обвилась вокруг запястья Атталига. Мескете потянула кнут, вздергивая его на ноги. А потом он заорал так, будто его наживую потрошили. Разумеется, то как хлыст стягивал его запястье было больно, но несчастный Атталиг будто с ума сходил.

Адрамаут на другом конце стола вздернул руку, он будто перебирал пальцами невидимые струны, и вот под хлыстом, стягивающим запястье Атталига показалась плоть, а потом и кость. Он заставлял плоть клоками слезать с руки Атталига. Следующий удар Мескете пришелся по спине Атталига, распоров одежду. Адрамаут заставлял мясо расходиться дальше, пока кнут полосовал спину этого несчастного, несчастного человека. Амти показалось, что она уже видела его кости.

Амти отвела взгляд, посмотрела в пол и увидела, как девушка в платье невесты продолжает поглаживать ногой ногу Неселима с интересом наблюдая за зрелищем. Атталиг плакал и кричал, как Амти вообще не слышала, чтобы кто-то кричал. Она слышала удары хлыста Мескете. Амти решила смотреть на Адрамаута, пусть будут думать, что ей интересно, как он это делает. Глаза у Адрамаута были закрыты. Он был похож на музыканта, который пытается подстроиться под мелодию сходу, импровизируя. Они с Мескете играли, он угадывал, куда она ударит, поняла Амти, он вскрывал плоть, так чтобы хлыст проходился по обнаженному мясу.

К счастью, когда Амти повернулась, услышав, что крики стихли, Мескете уже босой ногой толкнула то, что осталось от заговорщика вниз, на пол. Она прошла обратно, оставляя за собой след из крови — от кнута и испачканной ступни.

— Стой, Мескете, — сказала Царица. — Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня. И ты, Адрамаут. Теперь вы вернулись ко мне. И я хочу вознаградить вас. Мескете, этот мужчина твой. Адрамаут, эта женщина твоя. Я хочу, чтобы вы любили друг друга. Хочу этого сейчас.

Амти подумала, что Царица — настоящая дрянь. Это ведь так унизительно, заставить их делать это при всех. Ей до слез было жалко Адрамаута и Мескете. Некоторое время Мескете стояла неподвижно, оставался недвижим и Адрамаут. А потом они сделали шаг друг к другу — одновременно. Адрамаут залез на стол, Мескете пошла к нему. Адрамаут был менее трепетен к еде, он скидывал тарелки, расчищая себе дорогу. Но гостей, пьяных от крови, это, кажется не смущало. Все это было частью шоу.

Когда Адрамаут оказался ближе, Мескете взмахнула хлыстом. На животе у него осталась длинная, но не глубокая рана. Мескете повторила движение, прочертив на нем еще одну такую же — крест накрест.

И Амти подняла, это было любовной игрой, вроде танца. Мескете отходила назад, иногда взмахивая хлыстом. Ее движения были очень точны — она задевала только Адрамаута, и никогда — остальных гостей. В какой-то момент Адрамаут поймал хлыст и притянул ее к себе, и она поддалась. Он стянул с нее вуаль. Некоторое время они стояли нос к носу, близко-близко, а потом он поцеловал ее. Амти впервые подумала, какой маленькой Мескете выглядит рядом с ним, какой уязвимой. Они целовались долго и голодно, и Амти поняла: вовсе это для них не унижение. Они любили друг друга у всех на глазах, в этом был элемент игры, театрального представления, но не было никакого стыда. Наоборот, поняла Амти, они долго мечтали об этом, когда были здесь, во Дворе, раньше.

Вовсе Царица и не наказывала их, и не унижала. Амти подумала, что она умерла бы от стыда даже поцеловав кого-то под радостные визги и возбужденное рычание зрителей. Но ведь Амти и не провела во Дворе столько времени, сколько провели они. Адрамаут опустился на колени перед Мескете, коснулся губами ее колена, потом внутренней стороны бедра — благоговейно и нежно, как прикасаются к чему-то удивительному, почти святому. И Амти понятия не имела, как можно у всех на глазах так целовать мать своего единственного ребенка. Мескете запрокинула голову, Амти увидела, что она улыбнулась.

— Спорим? — прошептала Эли. — Ты там, у себя в голове, мораль разводишь.

— И что? — спросила Амти с вызовом.

— То. Смотри лучше, как красиво.

Когда Амти повернулась, она увидела, как Адрамаут ласкает Мескете языком. Она не стонала, только улыбалась, обнажив зубы. Амти казалось, что узоры текли под ее кожей быстрее. Амти посмотрела в сторону Царицы. Ей не хотелось видеть Адрамаута и Мескете сейчас, они были для нее старшими, можно сказать почти родственниками. То, что они делали друг с другом, может и не унижало их, но уж точно смущало Амти.

На лице у Царицы блуждала блестящая, мечтательная улыбка. Она тоже не видела в том, что приказала им ничего унизительного. У нее была нежная улыбка человека, сделавшего кому-то дорогой подарок.

Амти подумала, что, наверное, она одна чувствует себя так плохо, но Неселим вот уже давно снял очки. Амти хотела бы последовать его примеру, но увидела, как Адрамаут завалил Мескете на стол. Движение было невероятно звериное, притягательное, как и то, с которым Мескете вцепилась в него. Теперь их поцелуи были больше похожи на укусы. Амти очень хотела, а главное считала правильным, снять очки и не смотреть, но не могла. Кроме того, Амти было безумно любопытно. В конце концов, она никогда не видела, как кто-то делает это. Весь ее опыт заканчивался там, где она просыпалась после снов о Шацаре. Амти не сказала бы, чтобы что-то было видно. Алая мантия Адрамаута довольно надежно укрывала их обоих. Амти видела только движения, слышала стоны Адрамаута, видела, что Мескете погрузила ногти ему в плечи, как кошка. Амти видела ее голодную улыбку, повторявшую его улыбку. Они были как звери, причиняющие друг другу боль от укусов и царапин в момент наивысшего тепла, но вместе с тем нежные в самом важном.

И неожиданно, наблюдая за их лихорадочным движениями, за тем, как они цепляются друг за друга, целуются, царапаются, любят друг друга, Амти вдруг поняла, что ничего постыдного в этом нет. На столе, при всех, под радостные крики и шипение, они выражали свою любовь друг к другу. И, на самом деле, им было абсолютно все равно, видят их или нет. Это вовсе ничего не значило, пока они были друг у друга так по-настоящему. Амти видела, как Адрамаут, когда Мескете вонзила в него ногти слишком глубоко, перехватив ее за руку, прижал к столу, как они переплели пальцы. Амти видела, как она кусала его в шею, как слизывала кровь алым, острым языком. Жуткие зубы Адрамаута были в крови, целоваться с ним было больно, но Мескете целовала его самозабвенно и дико, губы у нее тоже были в крови. Адрамаут двигался медленно, и с каждым движением, лихорадочный румянец на щеках у Мескете разгорался все ярче. И Амти никак не могла понять, откуда в Мескете такая ласковая податливость в этот момент, такая хрупкость и такая радость.