Ночной зверёк - Беляева Дарья Андреевна - Страница 45

— Не хочешь смотреть в зеркало? — спросил Шацар. — Крайне разумно.

— Нет. Нет. Не хочу. Отбой.

Кнуд со всей силы приложился головой о стену, коридор закружился и едва не свернулся в уютный комок темноты. Мелькарта много били, особенно в армии. Но башка у него, повезло, была железная.

Дымящийся холодильник искрил. Мелькарт задумчиво посмотрел на него, а потом прильнул к окну.

Машина, такая же, как та, на которой столь часто подъезжал к подъездам чужих, незнакомых, давным-давно мертвых людей Мелькарт, подъехала к его подъезду.

Этого стоило ожидать. Мелькарт перезарядил пистолет, нырнул вниз. Когда он снова выглянул, двое уже вошли в подъезд, а третий стоял у машины. Всегда забывают о третьем. Несколько раз, сразу после армии, Мелькарт был вот таким третьим. Так он и выслужился. Третий всегда помешает, всегда обманет.

— Не твой день, — сказал Мелькарт. — Выигрышная позиция — не всегда выигрыш.

Так иногда, когда картишки раскидывают, говорят. Мелькарт приоткрыл окно, прицелился и выстрелил. Третий, тоже молодой парнишка, как Мелькарт когда-то, с пару секунд качался, как цветочек на ветру, а потом свалился.

Один готов, два осталось.

Они позвонили в дверь, они всегда звонят. Мелькарт тоже звонил. Он взял бутылку водки, но голос Шацара заставил разбить ее об пол.

— Прекрати пить, — сказал он. — Иди.

Мелькарт посмотрел в глазок. Они стояли рядом: господин Милет и господин Нейраб. Первый — слюнтяй и тряпка, его будет не жалко, решил Мелькарт. Они иногда пили кофе, но как и все собаки, готовы были вгрызться друг другу в глотки за суку или корм. Что до второго — его будет жалко. Господин Нейраб был талантливый следователь и офицер хороший. У него и жена была, и дети тоже были. Он говорил, что их любил и защищал, а не Государство. Это хорошо, так Мелькарт считал, должно быть у человека, что защищать. Мелькарт приставил дуло пистолета к глазку и выстрелил. Реакция, он знал, у господина Милета хуже. Раздался крик, но Мелькарт не очень понял, чей.

— Так я открою? — спросил он громко. В ответ он получил только выстрел, железо двери прогнулось, принимая пулю. Это они зря, подумал Мелькарт, патроны нужно тратить с умом. Это Родина, может быть одна, а патронов должно быть очень много. Тот у кого Родина одна, а патронов много всегда чувствует себя в безопасности. Всегда выигрывает. То ли дело наоборот.

— Давай поговорим! — крикнул Мелькарт. — Ты и я, только мы вдвоем!

Нейраб откликнулся:

— Открывай, поговорим.

— А вот сейчас открою!

— Сейчас и открывай!

Мелькарт засмеялся, поняв, что они ведут диалог воспитанников младших классов школы для умственно отсталых. Замок щелкнул прежде, чем Мелькарт потянулся открыть дверь. Проворный мудак, подумал Мелькарт, а потом его ослепил свет ламп на лестничной площадке и оглушила боль. Одной секунды было достаточно, Мелькарт выстрелил несколько раз, ему повезло. Он попал Нейрабу в руку, сжимавшую пистолет. Чудом, вслепую.

Шацар в его голове сказал:

— Надо же, этого я не ожидал.

Мелькарт выстрелил снова, снова попал, но самому отчего-то встать сразу не получилось. Господин Милет, тот лежал неподвижно, вместо глаза у него было красное месиво. Чисто, ровно, похвалил себя Мелькарт. Нейраб, тот еще стонал и пытался отползти и взять пистолет. Мелькарт выстрелил, на этот раз не наугад. Пуля пробила Нейрабу череп, столь долго хранивший мысли о том, как бы позаботиться о своей чудесной семье.

— Не буду говорить, — выдохнул Мелькарт. — Что сочувствую. Я бы трахнул твою жену, она лапочка. Может и трахну еще.

Боль внутри свернулась комком, Мелькарт чуть не поскользнулся на крови и только спустя секунду понял, что это его собственная кровь. Он был ранен в живот, из него текло как из пятиклассницы, впервые узнавшей, зачем мама покупает прокладки.

Он облажался и сдохнет. Впрочем, не здесь, не здесь. Мелькарт запахнул шинель получше. Нет, в такой шинели в нему никто не подойдет, никто с него не спросит.

Он офицер, он при исполнении.

Он совершенно не знал, куда бежать. Мелькарт шел, оставляя за собой на снегу след из крови, прижимая руку к ране. Стемнело, и Мелькарт был этому рад.

Его хватило минут на пятнадцать. В районе, где дешевые кафе и бары жались друг к другу, как шлюхи на шоссе, Мелькарт упал. Он был абсолютно уверен, что не очнется. Он был уверен, что последнее, что ему суждено в этой жизни увидеть — вывеска про бесплатное третье пиво, но только если заказать закуску.

Нет, подумал Мелькарт, так они меня не проведут.

Закуску, значит, к пиву.

И все померкло. Очнулся он тогда, не знаю когда и там, не понимаю, где. Он сглотнул, во рту будто бы железо ржавело.

Над ним стояла женщина, чьего лица он не видел из-за платка.

— Очнулся, — сказала она так, будто Мелькарт интересовал ее не больше, чем выпавший из гнезда птенчик.

— Хорошо. Я не мог использовать на нем анестезию. Не знаю, какую реакцию она дала бы с той дозой алкоголя, которую он в себя, судя по запаху, залил.

Мелькарт решил посмотреть на свою рану, но сил приподняться не было.

— Где я? — сказал он.

Повернув голову, Мелькарт увидел в стеклянной миске пулю, кусочек металла, красный от крови.

— Моя? — спросил он.

— Это как сказать, — ответил мужчина. Он не оборачивался, смешивая что-то в чашках на столе. — Ну, можно и так считать.

— Выброси ее! — резко сказал Мелькарт. — В пулях они хранят кусочки своего мозга!

— Что с ним? — спросила женщина.

— Алкогольный делириум, может быть. Или он всегда такой. Мы не успели познакомиться, пока я в нем копался.

Мелькарт засмеялся и, кажется, это было зря. Сознание снова начало таять, и как он ни цеплялся за все, все исчезло.

Эли толкнула Амти локтем в бок, неожиданная боль заставила ее встрепенуться.

— Началось? — спросила она. — Уже Аштар?

— Сейчас будет, — сказала Эли. — Если бы ты проспала, он бы тебя убил. Башку бы тебе оторвал.

— Вероятно, — сказала Амти сдержанно. — Но — маловероятно.

Они сидели на трибуне, Эли грызла вкусно пахнущее зеленое яблоко, а вот Амти к ним уже месяц не притрагивалась, все еще переживая свой предыдущий плачевный опыт.

С арены кого-то уносили. Кого-то, потому что рассмотреть то, что от этого существа оставалось было сложно. Вместо лица у него — сплошной фарш. Жуткое зрелище, но к такого рода картинкам Амти уже привыкла, оттого считала себя чудовищем.

На арене визжала девушка. На ней был легкий, летний сарафанчик, покрытый кровью, в ее волосы были вплетены цветы. Амти и Эли смотрели шоу, которое очень любили почти все Инкарни Жестокости и больше половины всех прочих. Суть шоу была очень простой: бойцы на арене дрались до смерти. Они приходили сюда, чтобы испытать себя, выиграть или умереть. Других вариантов не было. Насильно сюда никого не тащили, отбоя от желающих не было и так — Инкарни слишком любили две вещи: разрушение и саморазрушение. Некоторые подсаживались на бои, они возвращались снова и снова, пока не умирали, наконец, на арене.

К этому, думала Амти, они стремились начиная со своей первой победы. Когда они впервые смотрели, как противник умирает на грязном полу, что-то в них щелкало, и они задавали себе вопрос: а как это — оказаться на его месте?

Однажды они все — оказывались. Амти только надеялась, что этого не случится с Аштаром. Что раньше, чем он нарвется на противника сильнее, Адрамаут и Мескете убьют, наконец, Царицу.

Но каждый раз мог стать последним, оттого Амти и Эли всегда ходили на битвы Аштара.

Время во Дворе будто бы замерло. Они пробыли тут около месяца, но Амти казалось, что прошла одновременно секунда и вечность. Во Дворе было чем заняться, вот уж правда. Миллионы безумных развлечений, подобных которым Амти прежде и представить себе не могла, окружали их каждый день. Амти казалось, будто во Дворе только и делают что развлекаются.

В детстве она читала, что есть место для потерянных детей, умерших, так и не успев вырасти, где они играют целыми днями. Примерно тем же самым, только для взрослых и с кровью, сексом и плотью, был Двор. Амти начала ловить себя на мысли, что Государство больше не кажется ей хоть сколько-нибудь значимым местом. Более того, Амти не была уверена, что так уж хочет его спасать. Что в Государстве было такого, чтобы оно стоило этого спасения? Двор был, как наркотик, как дурманящий нектар, который приманивает муху к зубастой венериной мухоловке.