Ночной зверёк - Беляева Дарья Андреевна - Страница 68

Ответ пришел к Амти откуда-то извне, оттуда же, откуда приходили сны. И Амти знала, ответ этот верный.

— Мертвые сестры, — сказал голос в ее голове. — Пять маленьких мертвых девочек в самом красивом в мире доме у маяка.

Амти почувствовала запах страха, который был заключен в этом психопатически точном и жутком домике. И запах этот придал ей радости и сил, она впервые почувствовала себя властной над огромной тайной, которую заключает в себе человеческий страх. Нет, не страх — звериный ужас.

Амти улыбнулась Шацару, и он сцеловал ее улыбку. Сейчас ему было все равно, определенно. Он прижимался к ней близко-близко, и Амти почти чувствовала его тяжесть, и остроту его костей.

А потом случилось непоправимое, он рванул на Амти рубашку, и флакон вылетел из кармана, он упал, он разбился. Темнота внутри него проела паркет, как кислота и взвилась дымом вверх.

И все потеряло значение, Амти приникла к Шацару, раздвинула ноги, обхватив его, вцепилась в него, почти повиснув. Он прижал ее к себе, и Амти почувствовала, как у него стоит, и подумала, что впервые чувствует так мужчину, а потом уже ничего не думала. Она до крови укусила его в шею, перестала чувствовать под собой в стол, а через пару секунд он впечатал ее в стену, задрал на ней юбку, укусил в чувствительное место над ключицей.

Амти не совсем понимала, кто он, но еще меньше Амти понимала, кто она сама. Он не был Шацаром, она не была Амти. Но оба они были Инкарни, оба они были одержимы темной, разрушительной страстью. Амти засмеялась, засмеялся и он, и она увидела как блестят его зубы.

Она вырывалась, но не для того, чтобы вырваться, а чтобы сделать ему больно. Когда они упали, и Амти оказалась сверху, она прижала его руки к полу, стащила перчатки. Его пальцы были покрыты татуировками, но это не было искажением. Обычные, человеческие татуировки, изображавшие неведомые ей знаки, красивые и отвратительные одновременно. Он легко перехватил ее за запястье, будто только позволял ей играть с ним все это время, скользнул рукой дальше, к плечу, потом под ее лифчик, и Амти почти взвыла.

Все было вовсе не как в ее снах, он был намного более страстным, а может дело было в пустоте, сводящей с ума всех Инкарни. Амти приподнялась и опустилась на нем, это было странное движение, неосознанное, непонятное, доставившее ей удовольствие и, судя по всему, раздразнившее его. Шацар перехватил ее за горло, и Амти сама не заметила, как оказалась прижатой к полу. Одной рукой он все еще держал ее за горло, навалившись сверху, другой раздвинул ей ноги, надавил между ними, будто проверяя, достаточно ли она влажная.

Амти облизнулась и закрыла глаза, одновременно стараясь нащупать молнию на его брюках. Он проник в нее пальцами, и Амти застонала, а потом сама зажала себе рот. Солнце, вот что, солнце заходило, и когда Амти посмотрела на него, она увидела, что глаза у него казались алыми, в этом свете, как алая пасть заката. В глазах у него сейчас не было ни осторожности, ни холода, ничего, что делало бы его хотя бы похожим на человека. Не лучше, Амти была уверена, выглядит и она.

Когда он вошел в нее, Амти зашипела от радости и боли, она попыталась его укусить, но Шацар перехватил ее за подбородок и поцеловал. Амти и не думала, что он любит целоваться, надо же. Удовольствие она, одурманенная пустотой, сейчас почувствовала бы, даже если бы сама себя трахнула чем-нибудь сподручным, как сказала бы Эли, но Шацар внутри был жаркий и двигался в ней со страстью, которая почти равнялась жестокости. Он до синяков сжимал ее бедра, и Амти подумала, что если это сон, то наутро ничего не останется, и так она поймет, что все было нереальным, иллюзорным.

Она почти по-звериному вскрикивала каждый раз, когда Шацар проникал в нее до конца, и целовала его щеки и лоб, горячие, будто у него была температура. Он не ласкал ее, но ощупывал ее тело со звериной радостью. Все, что происходило, было не о нежности, а о тьме, которая заставляла их причинять друг другу боль, которая заставляла ее принимать его глубже, а его — двигаться быстрее.

Амти смеялась и плакала, и любила его, и ненавидела, и все повторялось снова и снова, и под веками у нее взрывались краски.

Когда все закончилось, за окном уже было темно. Амти лежала рядом с ним на полу, смотрела в идеально белый потолок. Палец Шацара скользил по ее телу: вот он коснулся ее шеи, осторожно обвел ногтем укус, оставленный им самим, спустился вниз, покружил у ключицы, вырисовывая какой-то знак, коснулся соска, вниз по груди скользнул к животу.

— Пожалуй, — сказал Шацар. — Твой папа перестал бы со мной дружить.

Амти приникла к нему, коснулась носом кончика его носа, и он поцеловал ее. Поцелуй был холодный, так целуют ребенка. Амти прислушивалась, стараясь понять, что в ней изменилось. Кроме саднящей боли, казалось, ничего нового.

— Думаю, — сказала она, наконец. — Папа и со мной перестал бы дружить.

Амти приподнялась, нащупала лифчик. Шацар скользнул рукой по ее спине, чуть надавив. Когда она обернулась, он застегивал пуговицы на рубашке. Хорошо, что они оба были почти одеты, иначе ситуация вышла бы еще более неловкой. Амти была будто пьяная, она не была уверена, что может встать.

Застегнув рубашку и одернув юбку, она снова обернулась. Шацар скользил взглядом по комнате, глаза у него снова стали задумчивые, будто он был погружен в себя. Но через секунду он замер. Шацар смотрел на дневник, который Амти уронила на пол, когда он подошел к ней. Он потянулся за тетрадкой, взял.

— Не трогайте, — сказала Амти, но было поздно.

— Откуда это у тебя? — спросил он.

— Нашла.

— Это принадлежит мне, — сказал Шацар безо всякого стеснения. Амти открыла и закрыла рот.

— Или ты не догадалась, что я Инкарни и теперь я все испортил? — хмыкнул он. — Я вел эти записи, когда был подростком и учился в школе во Дворе.

— Но ведь вы учились в университете с папой!

— Разумеется. До Войны в Государстве было куда легче достать поддельные документы и затеряться.

— А во время Войны вы решили перейти на сторону Государства? — спросила Амти.

Шацар посмотрел на нее, потом открыл страницу, взял на руку паучка, которому было минимум три с половиной десятка лет. Паучок неловко подергал длинными лапками.

— Папочка-длинные-ноги.

— Что?

— Так называется этот вид пауков, — сказал он. — Разумеется, я не переходил на сторону Государства. Я — Инкарни.

Он снова лег на пол и выглядел очень расслабленным. Поднял руку вверх, и Амти увидела, как в свете огней города, по его руке ходит длинноногий паучок.

— Но вы нас убиваете!

— Лес рубят, — сказал он задумчиво. — Что происходит с щепками?

— Летят.

— Да, именно так. Точно. Молодец. Мне нужна была истерия вокруг врага. Кто может быть ультимативным врагом мира лучше, чем…ультимативный враг мира. В отсутствии тьмы будет нарушен баланс, поэтому Инкарни должны быть уничтожены. Но это все метафизика, мало касающаяся простого человека. Есть самое главное, Амти, люди. Я хотел, чтобы они тряслись от страха за собственные шкуры, я хотел, чтобы они научились доносить друг на друга, остерегаться друг друга и бояться. Я хотел, чтобы они перестали друг другу доверять. А потом я выну, хотя мне жаль, что этого не случится сегодня по нашей с тобой вине, предмет истерии. И, лишенные точки приложения собственной ненависти, лишенные цели и мишени, они без сомнения сожрут друг друга. Они возрадуются, когда я прикажу ловить кого угодно другого: лжепатриотов, врачей-убийц, людей без магии — вариантов тысячи. Интересно, правда? Государство, построенное на страхе — конструкция, которая развалится, если вытащить одну только деталь. Я воспитал их так, что они полны ненависти и страха, без сомнения, они сожрут друг друга, когда нечего будет больше жрать. Когда ты паук в банке, то пока у тебя есть мошки, кажется, будто в ней можно жить вечно. Очень комфортно, а главное — безопасно. Но что произойдет, когда все мошки будут мертвы? Когда поймешь, что в этой банке ты даже не самый крупный?