Сталин - Троцкий Лев Давидович - Страница 89

Непримиримость Сталина не имеет ничего общего с непримиримостью Ленина. У Ленина настойчивость и непримиримость вытекали из большой исторической перспективы. Они, эти качества, направлялись на большие проблемы, личные конфликты вытекали только из этих больших проблем. И как только Ленин обеспечивал политическое торжество своих идей, он проявлял величайшую уступчивость, величайший оппортунизм в области личных отношений. Наоборот, общие идеи всегда были для Сталина только приправой, украшением, дополнением некоторых эмпирических непосредственных целей. Именно в осуществлении этих практических целей, всегда пропитанных личным началом, он проявлял величайшую непримиримость, перешедшую впоследствии в прямое зверство. С другой стороны, он очень легко отрекался от самых основных идей и принципов большевизма, если это оказывалось ему выгодно для достижения тех или других ближайших практических целей. Весь его переход от революционного марксизма, от большевизма к самому крайнему бюрократическому оппортунизму оказался возможен и осуществлен только в виде сильного ряда такого рода отказа от того или другого принципа или новое истолкование принципа в интересах очередной практической задачи. Дело шло не о ренега-ции, не о прямом единовременном отказе от программы, а постеленном эмпирическом сползании с одной позиции на другую, прямо противоположную. То, что характеризовало Ленина, как и его учителя Маркса, это интеллектуальная честность, в спасительную ложь они никогда не верили. Нужно быть в согласии с фактами и с их развитием, таково основное требование революционной политики. Они относились враждебно ко всякой идейной неряшливости и ко всякой незаконченности в области анализа. Британский полумарксист Гайндман испытал однажды эту черту Маркса в споре с ним по поводу американского экономиста Генри Джорджа. Гайндман защищал Г. Джорджа перед Марксом такими доводами, что де «Джорд научит большему своих вдалбливанием ошибки, чем другие люди научат полным изложением истины».

«Маркс, – пишет Гайндман, – и слышать не хочет о допустимости подобных доводов. Распространение ошибки никогда не могло быть полезно народу, таково было его мнение. Оставлять ошибку неопро-вергнутой, значит, поощрять интеллектуальную нечестность. На десятерых, которые пойдут дальше Джорджа, придется, может быть, сотня таких, которые останутся со взглядами Джорджа, а эта опасность слишком велика, чтобы рисковать ею».

В 1911 г. Ленин в «Звезде» (No 31, 9 декабря/26 ноября 1911) приводил этот эпизод. «Так говорил Маркс», – писал он с двумя восклицательными знаками. В этом отношении Сталин представлял прямую противоположность не только основоположнику марксизма, но и вообще марксистскому типу мышления.

Двойственность проходит через всю политику Сталина. Фазу этой двойственности составляет эмпирическая нерасчлененная мысль, которая никогда не доводит своих выводов до конца и сохраняет за собой возможность соглашаться с той и с другой стороной. Этот органический оппортунизм мыслей Сталин делает сознательным орудием в борьбе. Свою неспособность к последовательному и систематическому мышлению Сталин превращает в орудие политической интриги. Он не додумывает и не договаривает свои мысли до конца. У него нет потребности к систематической оценке обстановки. Он не торопится. Он выжидает. Он полусоглашается с одними и другими, пока не созревает обстановка для окончательного решения или не вынуждает его занять позицию.

Мы видим Сталина тем же в вопросе о строительстве Красной армии. Он повторяет свой маневр в Октябре, как и целую серию предшествующих маневров. Формально он с Лениным и постольку с Троцким. На деле он полностью с оппозицией. Он руководит ею, подбирает обиженных, распространяет через своих агентов наиболее отравленные слухи, он, наконец, опираясь на опыт фронта, систематически пытается оказать давление на Ленина. Он не решается выступить против военной политики открыто, пока Ленин стоит на ее защите.

Если оставить в стороне кавказский период, который запечатлен больше в ретроспективных воспоминаниях, малонадежных, то мы знаем Сталина в четыре периода. Во-первых, когда в 1910–1911 гг. в период самой острой борьбы внутри партии Сталин, ища дверь в Центральный Комитет в письме за границу солидаризировался с примиренцами против Ленина. Во-вторых, когда он в редакции «Правды» поддерживает примиренцев против Ленина и доводит свою двойную игру до острого конфликта с Лениным. Мы помним также, как снисходительно Сталин отнесся в 1915 г. к Каменеву и его поведению на суде. Где Ленин видел поведение, недостойное революционного социал-демократа, там Сталин голосовал за резолюцию, которая в общем и целом одобряла поведение Каменева и депутатов на суде. В-третьих, в Сибири, где он лавирует между Лениным и интернационалистами-примиренцами. Эта его позиция особенно ярко проявилась в марте 1917 г., когда он, заявляя о своей солидарности с Лениным, стоял за объединение с меньшевиками. Наконец, в октябрьский период, в момент несоизмеримо более важный, чем когда-либо, мы видим Сталина в составе большинства ЦК и в то же время в качестве защитника правой оппозиции Каменева и Зиновьева. Он не видел оснований «лезть на стену». Разногласия Зиновьева и Каменева с Лениным казались ему второстепенными. В общем и целом, он был согласен с обеими сторонами. Дело шло о массах, о неизвестных величинах. Сталин не спешил сжигать мосты к позиции Зиновьева и Каменева. Беседовский писал: «Сталин – маньяк интриги. Он обожает создание закулисных темных интриг и комбинаций, – и лучшие моменты его жизни связаны с титанической борьбой против Ленина и Троцкого».

По словам того же Беседовского «цареубийство было делом Сталина. Ленин и Троцкий стояли за то, чтобы держать царскую семью в Петербурге, а Сталин, опасаясь, что пока жив Николай II, он будет притягивать белогвардейцев и пр.» 12 июля 1918 года Сталин сговорился со Свердловым, обычным председателем съезда Советов. 14-го июля он посвятил в свой план Голощекина, который 15 июля шифрованной телеграммой известил комиссара Белобородова, который вел наблюдение за царской семьей,-о намерениях Сталина и Свердлова. 16-го июля Белобородов телеграфировал в Москву, что через три дня Екатеринбург должен пасть. Голощекин повидал Свердлова, Свердлов – Сталина. Положив в карман донесение Белобородова, Сталин сказал: «Царь ни коим образом не должен быть выдан белогвардейцам». «Эти слова были равносильны смертному приговору», – пишет Беседовский.