Три статьи о еврейском образовании - Левинас Эмманюэль - Страница 2

Чистая филология, недостаточная для понимания Гете, недостаточна и для понимания интеллекта рабби Акивы, или рабби Тарфона. Но, если мы пытаемся быть евреями, т. е. провозглашаем себя таковыми, пора предоставить слово рабби Акиве и рабби Тарфону.

Чистого благочестия также недостаточно. Можно еще попробовать педагогику экзальтации, ценой всеобщих усилий, на одном энтузиазме принять положения, которые требуют согласия разума. Но чистые чувства (даже когда они являются таковыми), или же чувства оранжерейные остаются идеями, не имеющими завтрашнего дня. Ничто не докажет свою подлинность — надо ли говорить об этом? — без удостоверяющей печати интеллекта. Не бывает дешевого признания! Разговоры о кризисе разума, популярные среди молодежи, слишком легкомысленны. Уникальным преимуществом нашего времени является понимание оснований, на которых еврейство сможет познать себя. Только фундаментальная наука даст возможность среднему или начальному образованию не быть отвергнутым, либо забытым при первом же контакте с миром, в котором мы все же рассчитываем жить, работать и творить.

Reflexions sur l'education juive: Les Cahiers de l'Alliance israelite universelle n. 58 (1951)

Десять лет преподавания

Dix ans d'enseignement (1954)

Уничтожение европейского еврейства и железный занавес, опустившийся за оставшимися в живых, предоставили западный иудаизм самому себе. Волны иммиграции, которые регулярно возвращали ему экзотический облик и забытые знания, оживляли, в силу своих потребностей, их общинные учреждения и заполняли пустующие синагоги, прекратились. Вскоре улица Розье потеряет свою островную сущность. Будущее европейского иудаизма целиком просматривается в этой парижской урбанистической перспективе.

Единственным средством сохранения еврейских общин Запада становится, таким образом, изучение иудаики. В современном обществе религия перестала играть доминирующую роль. Только христианство использует еще, как и прежде, те социальные формы современных светских государств, которые сложились под его влиянием. Да и сами государства живы этой субстанцией, находящейся между верой и разумом… Если мы, рассеянные среди других народов, желаем остаться евреями даже без религиозной веры, нам нужен эквивалент тех интеллектуальных и социальных структур, которые христианство завещало нациям Европы. Но невидимые еврейские города создавались в книгах, и чтобы мы обрели свой дом, нам нужно заново проложить путь в эти утаенные текстами города.

Еврейская школа представляет для французского иудаизма после 1945 года предмет главной и неотложной заботы. Наряду со школой Маймонида, открытой еще во времена подъема гитлеризма, после Освобождения появляются средние школы — „Явне“ в Париже и „Акива“ в Страсбурге; возобновляет свою деятельность начальная школа Люсьен де Гирш, а раввинская школа восстанавливает секцию среднего образования. В Орсее движение Еврейских Просветителей Франции основывает в 1946 году школу Жильбера Блоша, чтобы готовить молодых людей и девушек к различным профессиям в сочетании с иудаизмом. Какой амбициозный девиз: „Делать так, чтобы ученики не могли обходиться без иудаизма; делать так, чтобы иудаизм не мог обойтись без них“!

Религиозный совет, со своей стороны, преобразует и улучшает религиозное образование. Еврейский совет по образованию, созданный в Париже, пересматривает программы, учреждает экзамены, рассматривает столь острую проблему учителей, занимается поставкой и распределением книг и школьных учебников. Наконец, Высшая Школа Восточного Еврейства, принадлежащая Альянсу и действующая около столетия, совершенствует свои методы еврейского образования и возводит иврит в ранг основного предмета. Повсюду утверждается одна и та же идея: наша жизнеспособность зависит от изучения иудаики, одного повторения древних обычаев и семейных воспоминаний уже недостаточно.

Но верно также и то, что лишь малая часть французского еврейства затронута этим движением, — оно не похоже на внезапное половодье. Директора школ, о которых я говорил, и в которых возрождение иудаики должно бы произвести куда более впечатляющий эффект, не станут отрицать, что результаты не оправдывают затраченных усилий, что молодежь устает от иврита и, когда проходит первоначальный энтузиазм, воспринимает его либо как чрезмерный религиозный долг, либо как дополнительную нагрузку в тяжелой и без того подготовке к официальным экзаменам.

Мы полагаем, что неудачи не связаны с нехваткой программ или преподавателей.

Эффективность обучения зависит от его интеллектуальной и моральной ценности. В такой стране, как Франция, подросток заинтересуется языком, лишь если почувствует значение той цивилизации, которую открывает ему язык. Тем более — мертвый язык. Он может добиться признания только в том случае, если в современном мире сохраняется традиция его изучения и — что существенно — если он актуален в обществе великих умов. Иначе с ним будет связано лишь провинциальное любопытство, либо догмы, либо пошлости. Разум не приемлет этого.

Но именно в этом смысле со времени двух последних столетий нет более еврейской цивилизации, достойной этого имени. В самом деле, нет ничего общего между тем, что представлено в Книгах, и тем, чем наполнено современное сознание. Положение еврейской цивилизации сегодня похоже на то, какое занимала в Европе накануне Возрождения греко — римская древность. Блеск современного мира нас ослепляет настолько, что мы готовы согласиться со своей еврейской убогостью. Вот почему мы являемся евреями без иудаизма, блюстителями иудаизма без евреев.

Эту бессодержательность сразу почувствовал один парижский лицеист, склонный к сопоставлениям и размышлению. В каждой фразе учителей французского или греческого, какими бы они ни были посредственными, до него доходил отголосок полноценной мысли. Что касается иврита, то здесь вопиющее молчание пытаются заполнить педагогикой. Имеется в виду преподавание иврита при помощи образов, песен, танцев, сценических постановок. Иврит без слез! Иврит на чувственном уровне! Иврит для отсталых!

Религиозная форма иудаизма из-за ошибки нескольких поколений, относившихся к разуму с недоверием, перестала быть мыслящей, каковой она являлась в высшей степени — религией, поместившей свое главное духовное действо в критическое размышление над книгой, в дискуссию. Жаль.

…Правда, вот уже 150 лет у нас имеется наука об иудаизме: Wissenschaft des Judentums. Она всегда была частью филологии. Кто оспорит ее пропедевтическое значение? Но свобода филолога, который подходит к тексту как к источнику, таит в себе страшную опасность. Филолог, подвергая текст исторической критике, должен рассматривать его как нечто вышедшее из употребления. Критический ум, он становится на минутку умнее своего объекта. Опасность в том, что эта минутка может затянуться. Он рискует оказаться в положении археолога, нашедшего неолитический инструмент и не допускающего возможности его применения.

В европейских университетах подходят к текстам Платона, Монтеня, Гете как к способным ориентировать нашу мысль, формировать наше восприятие. Они говорят нам о самом возвышенном — об основаниях, на которых зиждутся наши суждения и критерии. Но Талмуд!.. Он подается здесь, как некий выброс истории, потому что люди, зачастую неспособные проследить за самым простым его рассуждением, рассматривают Талмуд с высоты птичьего полета — и судят о нем на уровне птичьего разумения! В лучшем случае его идеям находят подтверждения у Платона, Монтеня и Гете, или же признают его истины, когда они согласуются с самым общим здравым смыслом. Выходит, наши школьники правы: если во всем находится здравый смысл, зачем утруждать себя изучением иудаики, когда можно читать непосредственно Платона, Монтеня и Гете?

Высокая еврейская наука, с которой связаны наши чаяния и без которой тотчас угаснет интерес даже к ивриту, требует, несомненно, очень обширной и глубокой эрудиции.

Зато результатом ее должны быть знания, истинные понятия о человеке, об обществе, о жизни. Дискуссии, заполняющие наши столь оригинальные по форме книги, говорят о человеке сегодняшнем… Что они говорят? — именно это важно. Если они говорят истину, надо заново понять их, осмыслить, присвоить их, пользоваться их словами в нашем повседневном языке. Не стоит беспокоиться: думать — вовсе не означает высказывать нечто догматическое, это значит — выводить суждения на уровень дискуссии. Духовная жизнь существует не в ответах — она в вопросах. Надо, чтобы на самом высоком интеллектуальном уровне пробудилась жажда живых истин, а не один только археологический интерес.