Следствие считать открытым - Туманов Дмитрий - Страница 111

А со мною что случилось? Я же отродясь ничем не болел! Мы, горцы, вообще народ здоровый и крепкий, и хворь к нам не прилипает хотя бы уже потому, что горские организмы основательно пропитаны самым надежным и самым доступным лекарством — перегоном. По той же причине единственной распространенной болезнью в нашем горном краю является алкоголизм. Как говорится, чем лечим, тем и калечим.

Исходя из вышесказанного, в случае неудачи со штыревским снадобьем я уже был готов заняться самолечением, тем более что «народное» целебное средство под названием «Голубой огонек» у меня при себе имелось. Но «здравница» все же помогла — к утру я почувствовал себя достаточно сносно, чтобы прогуляться по двору, с аппетитом позавтракать и даже пошутить над перетрудившимся Таниусом, который в одиночку решил поднять ворота, но потерпел неудачу: решетку заклинило намертво.

И в ту самую узкую дыру под ней, где и человек-то пролезет с трудом, мы впоследствии решили пропихнуть лошадь. С помощью Алантера уложив строптивую скотину на бок, что само по себе оказалось нелегкой задачей, мои товарищи принялись вязать ей ноги. Тут-то лошадка и показала свой звериный норов. Укусив меня за руку и лягнув Таниуса и Штыря так, что те отлетели в разные стороны, лошадь вскочила и галопом унеслась прочь по крепостным улочкам.

Спустя час непослушная тварь была найдена и вновь доставлена к воротам. Однако, едва их завидев, она принялась так брыкаться, что я понял: живой ее на ту сторону не протолкнуть. Штырь, видимо, подумал так же, вытащил из мешка флакончик с бурой жидкостью, сильно напоминавшей внутренности приснопамятной газовой гранаты.

Я и слова не успел сказать, как маленький пакостник сорвал пробку и с размаху всадил зашипевший пузырек в лошадиную ноздрю. Как она взметнулась! Никогда бы не подумал, что лошади умеют прыгать так высоко. И вот с этой-то высоты она и грянулась прямо на нас — тех, кто удерживал ее за поводья…

На вас никогда лошадь не падала? Я вам искренне завидую и очень советую не перенимать мой опыт. Страшный удар сбил меня с ног, и тяжелая черная тьма навалилась на лицо и грудь — ни охнуть, ни вздохнуть.

«Какая глупая, нелепая смерть…» — успел подумать я, с головой окунаясь в густые и тягучие воды реки забвения.

На мое счастье, лошадь оказалась живучее, чем люди. Поднявшись на подкашивающихся ногах, она сделала несколько неуверенных шагов в сторону и там рухнула окончательно.

«Вроде жив… — прикинул я, осторожно ощупав себя. — Руки-ноги на месте, голова как будто тоже. Сейчас я этому недомерку отвешу таких кренделей, что он навек заречется выкидывать подобные штучки».

Встав и отряхнувшись, я обернулся к Штырю и не смог сдержать усмешки. Возмездие свершилось — наш горе-алхимик отчаянно дергался и крыл нехорошими словами все и вся на чем свет стоит, будучи прижат павшей лошадью к стене. Похоже, с ним было все в порядке, но снаружи виднелась одна лишь голова — вылезти из-под огромной туши малек был явно не в состоянии.

Осталось только мне руку приложить. Я с кривой ухмылкой подошел к Штырю. Пришел час расплаты!

— А может, не надо? — жалобно заныл Штырь, быстро сообразивший, что я собираюсь с ним сделать.

— Надо, чадо, надо, — сказал я тоном папаши, собирающегося наказать провинившееся дитя. — Давно уже надо.

И с этими словами я пребольно щелкнул Штыря по носу, так что у него потекли слезы.

— Теперь — моя очередь! — вымолвил подошедший Таниус, возбужденно потирая кулак. — Давно хотел это сделать. Знаешь, что такое — горский щелбан? Вижу, знаешь. Ну-ка, дружок, подставляй лоб!

Горскому щелбану, и без того вещи достаточно обидной и болезненной, тяжелой рукой капитана Фрая была придана такая мощь, что голова Штыря отлетела назад и с той же силой треснулась о стену.

— За что!!! — возопил побитый и униженный Штырь. — Да как вы посмели поднять руку на беззащитного! Небеса вам никогда не простят такой подлости!

— В данном случае Небеса прощают все, — возразил ему капеллан Лино, с ворчанием стирая отпечатки копыт со своей рясы. — Примите их благословение и пров… то есть ступайте отсюда с миром!

— Постойте, святой отец! Чуть не забыл. Это — для вас. — Я вытащил из кармана штанов и передал капеллану коралловые четки Андариона. Если не учитывать погибших рыцарей Храма, которые все-таки были не совсем священниками, то именно Алантер оказался первым служителем Храма, встреченным мною после бегства из Травинкалиса, и именно ему я должен был отдать четки покойного травинского настоятеля.

— И за что мне такая честь? — грустно вздохнул капеллан, принимая нежданный дар. — Всю жизнь в чернецах ходил, и вот на тебе… Что ж, на все воля Небес, да благословят они мой нелегкий путь. И вам того же желаю. Если судьба соизволит, то еще когда-нибудь свидимся.

Я проснулся рано утром, разбуженный пронзительными криками голодных чаек, ловивших рыбу на затянутом легкой дымкой тумана озере, которое лениво плескалось у наших ног. Впервые за последние дни я чувствовал себя превосходно, все болезни и болячки остались во вчера. А нынче — наступает прекрасный новый день. Сегодня — двадцать восьмое, последний день июня [10]. Возможно, сегодня закончится наше путешествие — на горизонте маячат белые башни Гелленополиса, и этим вечером мы уже должны быть в доме волшебницы Беллианы. И там определится если не все, то многое. Но не это главное.

Сегодня — мой день рождения. У нас, в Фацении, он отмечается с большим размахом. Да и то, посудите сами, какие самые значительные моменты имеются в мимолетной человеческой жизни — появление на свет да исчезновение со свету оного. Понятное дело, на собственных похоронах погулять вряд ли кому удастся, так что тот день, когда ты пришел в этот мир, — событие наиважнейшее.

И отмечается это событие с ба-альшим размахом и с такими же возлияниями. Конечно, никому не хочется видеть вдрабадан пьяного виновника торжества, но, согласно старинной горской традиции, он просто обязан поднять чарку за здоровье каждого из родителей — непосредственных организаторов его существования. Ну а за свое здоровье просто грех не выпить. Причем мера для именинника строго выверена наперстками — по одному за каждый прожитый год.

Таким образом, годовалый младенец обязан употребить (то есть, конечно, сделать вид, что употребил) три наперстка, молодой человек моих лет — сотню наперстков, то есть полтора стакана чистого перегона, а дед-сто-лет — в три раза больше. А коли он не осилит такую дозу и преставится, выпивая за свое здоровье, тогда ему — всеобщее почтение и добрая память, а именины плавно перетекут в поминки. Вы, конечно же, уже поняли, что я немножко привираю, — в каждой шутке есть доля шутки.

Если бы я был сейчас дома, то тетушка Кларисса испекла бы мне именинный пирог с тридцатью тремя завитушками и, пока бы я его уплетал за обе щеки, спела бы мне веселую песенку о звездочке с ленточками — моем небесном подарке, упавшем в прошедшую ночь где-то за околицей. А потом мы пошли бы его искать — в сады на городской окраине или на берег речки. Перевязанная ленточками коробочка с сюрпризом внутри обязательно найдется. И не важно, что все это — просто игра, что тетушка все время несла ее с собой в корзине. В тот миг, когда ты разворачиваешь звездный подарок, то чувствуешь себя самым счастливым человеком в мире…

— Господа, что ж мы сегодня жрать-то будем? — беззастенчиво вклинился в мои розовые мечты продиравший глаза Штырь, который, проснувшись, первым делом полез в сумку с продуктами. — Здесь же, окромя хлеба да яблок, ничего не осталось.

— Не ной. У меня мешок данийскими консервами забит под завязку, — сквозь сон ответил ему Таниус, перевертываясь на другой бок.

Затем последовали продолжительное шуршание развязываемых петель, бряцанье котелка и стук железных банок. Малек пошел к кострищу — готовить завтрак, а я к озеру — умываться.

Спустя минут пять, когда я еще вычищал свою физиономию, за моей спиной грянул взрыв. Это было настолько неожиданно, что я дернулся вперед и плюхнулся в воду. Весь сырой, я медленно поднялся и повернулся к Штырю. Тот сидел у разметанного костра застывший, словно изваяние, с расширенными до предела глазами, весь черный от копоти, с недонесенной до рта ложкой, из которой курился черный же дымок.

10

Хотя в местном календаре и двенадцать месяцев, но дней в каждом из них — по двадцать восемь. — Примеч. авт.