Следствие считать открытым - Туманов Дмитрий - Страница 41

Гораздо больше сведений обещал дать церковный чертог. В отличие от прочих помещений замка, напоминавших скорее тюремные камеры, этот зал был отделан и обставлен в лучших имперских традициях. Стены были завешены тяжелыми бордовыми портьерами, пол украшен цветной мозаикой, а потолок — изящной глазурованной росписью. Но в первую очередь в глаза бросался золотой блеск: подсвечники вдоль стен, треноги для благовоний, витые узоры на рядах колонн и в особенности алтарь — все отливало позолотой. Девять узких стрельчатых окон прорезали стену над алтарем, каждое утро сквозь них светило восходящее солнце. Отражаясь в зеркалах противоположной стены, играя бликами на золоте, оно наполняло чертог ослепительным сиянием, чтобы восторженные прихожане могли воочию лицезреть мощь и красоту Света.

А в День Света, когда солнце стояло в зените, сквозь маленькое окно в крыше на алтарь опускался световой столб. Считалось, что этот свет излечивает как духовные, так и телесные травмы; ежегодно в священный день из храмов в Эйсе выбегали счастливчики с радостными криками: «Я снова могу ходить!», «Я опять вижу!», «Ко мне вернулся рассудок!», «Я воскрес!!!» и тому подобное. Я как-то подпоил одного такого «воскресшего», так он мне и сболтнул «под большим секретом», что ему некто накануне дал монетку и пообещал еще две, если облагодетельствованный Небесами доходяга будет орать на всех перекрестках о своем удивительном спасении. Да, таковы люди. Если они хотят поверить в чудо, то они будут верить в него, несмотря ни на что…

Полтора десятка лет забвения мало отразились на состоянии храма Лусара. Повсеместной паутины здесь почему-то не было, только все та же пыль на полу и портьерах, и еще позолота местами облупилась, и штукатурка с потолка отпала. А так — хоть сейчас службу проводи.

В портике зала, за занавесями, размещалось несколько служебных помещений. Штырь немедленно взялся исследовать их на наличие секретных ниш и дверей, Таниус стал обшаривать сами комнатки, а я направился к алтарю. Круглое возвышение являлось истинным произведением искусства — на нем были изображены коленопреклоненные мужчины и женщины, распустившиеся цветы, имперские руны и распятие [5] Лотоса в солнечном околе — символ счастья, мудрости и духовной гармонии. И все это — из самого настоящего золота! Странно, что его не забрали с собой имперцы, тем более странно, что обошли вниманием взломщики. Значит, они тоже искали что-то другое.

Снаружи начало темнеть. Нам пора было возвращаться, но мне почему-то не хотелось уходить отсюда. Что-то здесь было такое, что мне нужно, необходимо. Тем более что Штырь наконец-то отыскал потайную дверцу. Решено, завтра с утра мы отправимся осматривать подвалы храма, а сейчас — назад, на ту сторону моста. Думаю, никто из нас не пожелает остаться на ночь в пустом и мрачном замке.

Повторный перелаз через провал прошел гладко. Трейсин, полдня просидевший в одиночестве, весь извелся и издергался — то ли за нас волновался, то ли за себя боялся, а может, то и другое сразу. Но все же лагерь он развернул и ужин сварил, правда, пересолив его в лучших традициях зеленодольской кухни и к тому же съев чуть ли не половину по причине нервности.

В дикой и пустынной местности, нашпигованной разбойниками, как сдоба — изюмом, спать без ночного сторожа — совершеннейшее безрассудство. В этот раз мое дежурство было вторым, потому я и не особенно старался заснуть, слушая рваную и тоскливую песню ветра. Сигналка время от времени издавала глухие дребезжащие звуки — лишь к утру она сдохла окончательно.

Вновь и вновь мои мысли перескакивали через пропасть и устремлялись к Лусару. Что же я там упустил из внимания, в каком месте и почему? Терзаясь догадками и сомнениями, в полудреме я слышал, как у потрескивающего костра Штырь с кем-то разговаривает. Сам с собою, что ли? А может, ему просто скучно — решил выговориться воображаемому собеседнику? Я долго слушал его бормотание, но ничего не понял, а вставать не хотелось. Потом, когда малек пришел меня будить, в его руках оказался тот самый узорчатый сундучок, содержимое которого так и оставалось тайной для всех нас. Странно, неужто он с колдовским серебром решил словцом перемолвиться? А может, там у него живой гомункулус сидит и советы ценные дает взамен на кормежку теплой кровью? А может… Нет, хватит голову глупостями забивать, так можно что угодно напридумывать. Истина же, судя по моему немалому сыскному опыту, чаще всего бывает самой банальной и житейской. Так что лучше всего просто дождаться, пока Штырь утратит бдительность, и тогда я увижу все собственными глазами.

Свои два часа я просидел как на иголках. Тени от костра колыхались на камнях за моей спиной, и мне то и дело казалось, что, как только я отвожу взгляд, они начинают медленно подкрадываться. Время от времени возникало ощущение, что из темноты обрыва ко мне тянутся извивающиеся темные руки. Потом почудилось, что в стороне замка то ли кто-то плачет, то ли стонет, но я убедил себя, что это ветер сквозит в башенных бойницах. На минуту я прикрыл уставшие, смыкающиеся глаза, а когда их открыл, услышав какое-то непонятное шуршание, то вздрогнул всем телом — с неба прямо на меня стремительно падала огромная черная птица.

Реакция меня не подвела — я резко отмахнулся левой рукой, тут же кувыркнулся в расщелину между камнями и потом осторожно выглянул оттуда, уже держа нож наготове. На площадке не было не только ужасного монстра, которого я успел себе вообразить, — там не было вообще ничего!

Дремоту как рукой сняло. Посидев еще несколько минут, краем глаза я уловил новое движение тени на скале, а потом и выяснил его причину. Это оказалась всего лишь крупная ночная бабочка, невесть как оказавшаяся в горах и прилетевшая на свет моего костра. Но ее тень, падавшая на скалу, сделала бы честь и горному орлу.

Похоже, нервы сдают. Этак через месяц-другой я буду и от собственной тени шарахаться. Хорошо еще, что не видел никто, а то бы эти зубоскалы своими насмешками да подколами мне не меньше недели досаждали: «А вы знаете, наш знаменитый расследователь испугался мотылька!» — «Нет, не может того быть, у него же такая волевая внешность». — «У мотылька-то? Да, вы правы, он одним своим видом внушает совершенный ужас».

Виновник происшествия, полетав туда-сюда, вдруг сел мне прямо на колено. Я внимательно разглядел одинокого ночного странника, и мне стало немножко не по себе. На моей ноге сидела, поводя короткими толстыми усиками, бабочка Мертвая Голова — она так зовется из-за того, что белое пятно на ее спинке сильно походит на человеческий череп. Конечно, я не суеверен, но мир, в котором я родился и вырос, переполнен предрассудками в той же степени, как у лентяя — помойное ведро отходами. В частности, одна из таких дремучих страшилок гласит: Мертвая Голова — вестник смерти, а тот, на кого она сядет, — не жилец на этом свете…

Глупости все это. Я согнал невольного нарушителя моего душевного спокойствия и разбудил Таниуса — моя смена кончилась.

Мне редко снятся сны. Но один повторяется раз от разу, с давних времен отступления на Эштру. Черная грязная дорога пронзает бескрайнюю сумеречную равнину, исчезая за горизонтом там, где еще виднеется алый отсвет заката. По дороге едут сотни повозок и фургонов, бредут десятки тысяч людей. И я иду среди них. Время от времени кто-то падает, и бесстрастная молчаливая толпа затаптывает его в грязь. Мои ноги устали и подкашиваются, но останавливаться нельзя — надо идти туда, где еще светло.

В этот раз я иду рядом с госпитальной телегой, переполненной ранеными и больными. Странное дело, никто из них даже не шевелится, у меня возникает ощущение, что они все давно умерли. А зачем везти покойников, когда есть живые? Этот вопрос я задаю вознице и не получаю ответа. Может быть, и он мертв? Но когда я подхожу к нему и толкаю под локоть, человек в черной сутане поворачивается ко мне, и страх впивается ледяными когтями в мою душу — из темноты капюшона на меня глядит белая волчья морда с черными глазницами-провалами.

5

Здесь слово «распятие» образовано от слова «пять», поскольку в символе Единого Храма изображение соцветия солнечного Лотоса составлено из пяти лучей-лепестков. — Примеч. авт.