Налегке - Твен Марк - Страница 110

— Разве вам не известно, что мне известно, что все это не более чем клевета?

— Если так, то почему бы вам не опровергнуть ее и самому не потребовать расследования?

— По-вашему, вы имеете право заставлять меня заниматься опровержением всякой чуши, какую вам угодно у себя пропечатать?

Насколько я помню, я оставил этот вопрос без ответа.

— Довольно болтовни, однако, — продолжал он. — Я требую окончательного ответа: вы автор этой статьи или нет?

— Честь не дозволяет мне назвать истинного ее автора.

— Но вы ее видели, прежде чем она пошла в набор?

— О да, сэр.

— И вы сочли возможным ее печатать?

— Разумеется, сэр, иначе я бы ее не пропустил. Об авторстве я ничего не могу сказать, что же касается публикации, то тут я целиком и полностью признаю себя ответственным.

— Так вы отказываетесь от нее или нет?

— Мистер Уинтерс, если мой отказ подписать такой документ и в самом деле повлечет за собой все, на что вы тут намекали, я попросил бы у вас несколько минут, чтобы помолиться.

— Молиться?! Так-то вас и так! Молиться надо было раньше — тогда, когда вы писали ваши такие-то и такие-то лживые донесения. Так подпишете или нет?

— Я уже сказал.

— То есть вы продолжаете упорствовать?

— Да, сэр.

— Так получайте же!

Тут, к великому моему изумлению и немалому облегчению, он извлек не дубинку и не пистолет, а сыромятный ремень. Этим ремнем он хлестнул меня по левому уху сверху вниз, чуть не оборвав его, следующий удар пришелся по боковой части черепа. Затем он отошел, чтобы лучше нацелиться, и я этим воспользовался, чтобы наконец встать на ноги, всей душой сожалея, что человек, рожденный достойным, сильным и благородным, вследствие соблазнов, осаждающих всякого в нашем штате, неудачных знакомств и неправильного направления мыслей может так низко пасть, чтобы испытывать своеобразное удовлетворение от применения грубой физической силы, — впрочем, остается уповать на прогресс и развитие, и я надеюсь, что придет пора, когда Джон Б.Уинтерс будет в состоянии оценить мои чувства.

Он продолжал наносить мне удары изо всех своих могучих сил, пока не дошел до полного изнеможения и одышки. Я продолжал придерживаться своей системы пассивной обороны, действуя руками лишь настолько, насколько этого требовала необходимость защитить голову и лицо от дальнейшего увечья. Сама боль, причиняемая ударами хлыста, была, конечно, преходяща, к тому же одежда в тон же степени притупляла остроту ударов, в какой в настоящее время скрывает следы, которые последние оставили на моем теле.

Я уже думал, что он совсем кончил, как вдруг, потрясая под самым моим носом рукоятью орудия моего избиения, он стал заверять меня, если я правильно его понял, что это еще не все, прибавив, что, если я посмею упомянуть его фамилию в печати, в своей ли газете, или другом каком периодическом издании, он отрежет мне левое ухо (мне кажется, он не шутил!) и в таком виде отпустит меня к родным, дабы я служил живым предостережением всем несчастным щенкам, имеющим охоту шантажировать джентльменов и портить им репутацию. Причем, прибавил он, на этот раз он уже изберет не ремень, а нож.

С этими словами он покинул комнату, а мистер Линч, кажется, еще в ней оставался, так как я помню, как опустился на стул рядом с ним и воскликнул:

— Это сумасшедший, совершенно сумасшедший… Этот шаг его погубит… это ошибка, и с моей стороны было бы неблагородно, несмотря на то, что он со мной столь дурно обошелся, выставлять его на публичный позор, не дав одуматься. Я не стану торопиться.

— Уинтерс в самом деле вне себя сейчас, — подтвердил мистер Линч, — в обычном же своем состоянии это превосходный человек. Он, например, сообщил мне, что не вышел вам навстречу, желая избавить вас от лишнего унижения — быть подвергнутым порке на людях.

Полагаю, что неосторожное замечание Филипа Линча говорит о том, что мистер Уинтерс предварительно ознакомил его со своими намерениями, каковы бы они ни были, — во всяком случае, с намерением оказать на меня физическое воздействие; представляю, впрочем, другим судить, сколь достоин порицания журналист, согласившийся заманить слабого, миролюбивого человека, противника насилия и притом такого же издателя, как он сам, к себе в дом, где его должны были подвергнуть в лучшем случае ударам ремня, — и все это только за то, что он опубликовал факты, буквально навязшие на зубах у девяти человек из десяти, включая сюда и женщин.

В процессе составления данного отчета мне в голову пришли две возможные теории, объясняющие примечательное сие покушение:

Первая. Не исключено, что он просто-напросто хотел получить от меня признания, которые по характеру своему дали бы ему возможность, имея при этом деньги и общественное влияние, засадить меня в тюрьму по обвинению в клевете. Впрочем, это не очень вероятно, ибо заявление, сделанное под влиянием угроз либо насилия, законом во внимание не принимается и, во всяком случае, может быть в суде удовлетворительным образом разъяснено. Надо полагать, что заявление, которого от меня так упорно добивались, предназначалось для каких-нибудь иных целей.

Вторая. Эта теория отдает ужасом преднамеренного убийства настолько, что я даже с радостью отказался бы излагать ее, если бы не считал, что, поскольку со мной решено покончить в наикратчайший срок, моя прямая обязанность сделать все от меня зависящее, прежде чем пробьет мой час, хотя бы для того, чтобы указать тем, кто останется после меня, способ подорвать власть аристократов и той клики, чьими стараниями граждане Невады лишились не только свободы, но и своего гражданского достоинства. Не выдвигая данную гипотезу в качестве официального «иска», я все же полагаю, что, будучи американским гражданином — даже в стране, находящейся во власти Шаронов и Уинтерсов, — я имею право мыслить и высказывать свои мысли как по поводу зверского нападения (тем более что лично являлся объектом его), так и любого другого уродливого явления нашей жизни. Излагаю нижеследующее как предположение, которое может объяснить соответственным властям и народу, представителем которых упомянутые власти должны бы являться, достоверно доказанный и тем не менее исполненный мрачной таинственности факт. Вот предположительный план покушения: во-первых — терроризировать меня, доказав мне мою беспомощность, с помощью угроз, которые закон, возможно, и не счел бы за таковые; во-вторых — внушить мне, что я могу сохранить свою жизнь, лишь написав или подписав определенное заявление, которое — если не предпослать ему особого комментария — меня лично заклеймило бы пожизненным позором, а семью обрекло бы на нужду, бесславие и унизительную необходимость прибегнуть к покровительству богачей; в-третьих — размозжить мне череп, как только я подпишу заявление, дабы воспрепятствовать мне в даче последующих разъяснений, которые могли бы избавить меня от позора; в-четвертых — вынудить Филипа Линча присягнуть в том, что Джон Б.Уинтерс якобы убил меня в порядке самозащиты, ибо в случае признания Джона Б.Уинтерса виновным Линча привлекли бы к суду как соучастника. Если в самом деле замысел Джона Б.Уинтерса был таков, как я его представляю, то единственно, что спасло меня от неминуемой гибели, — это упорный отказ дать свою подпись, хотя я искренне тогда думал, — что своим отказом санкционирую свой смертный приговор.

Знаменательное утверждение мистера Уинтерса, будто он из одной лишь жалости пощадил меня в предыдущую среду, доказывает, что первоначально он не был намерен выпустить меня из комнаты живым; и я не знаю, чему приписать свое чудесное избавление: месмеризму либо другим невидимым влияниям? Чем я более размышляю об этом, тем вероятнее кажется мне приведенное мной тут чудовищное предположение.

Я бы охотно избавил как мистера Уинтерса, так и читающую публику от вышеприведенных сообщений, если бы сам мистер Уинтерс хранил молчание, но так как он лично высказывался по этому поводу и, кроме того, повинен в том, что факты — в сильно искаженном виде — просочились в голдхиллские «Новости», мой долг — прежде всего по отношению к себе, а затем и к обществу и ко всей независимой и свободной прессе Америки и Великобритании — представить правдивый отчет о том, что даже голдхиллские «Новости» и те назвали «безобразным делом», выражая при этом глубокое сожаление по поводу некоторых ошибок в изложении фактов, происшедших якобы по вине телеграфа (любопытно бы узнать, кто принимал эти телеграммы?).