Безмолвный мир Николаса Квина - Декстер Колин - Страница 41

Когда на следующий день, в четверг, четвёртого декабря, он выходит в девять тридцать из дверей своего дома, его арестовывают сержант Льюис и констебль Диксон из уголовного розыска управления полиции «Темз-Вэлли». Ему предъявлено обвинение в соучастии в убийствах Николаса Квина и Филипа Оглби.

28

Дело было завершено или фактически завершено, и Морс, положив ноги на стол, сидел в своём кабинете, умеренно накаченный пивом и непомерно довольный собой, когда вошёл Льюис. Был четверг, половина третьего дня.

— Я его нашёл, сэр. Пришлось вытащить его прямо с занятий в Черуэлл-скул, но я его нашёл. Всё оказалось в точности так, как вы сказали.

— Что ж, вбит последний гвоздь в гроб… — Он вдруг замолчал. — Что-то ты нерадостен, Льюис. В чём дело?

— Я до сих пор не понимаю, что происходит.

— Льюис! Неужели сегодня утром ты хочешь испортить мне мой маленький праздник, а?

Льюис пожал плечами, нехотя уступая, однако он чувствовал себя как ученик, которому после экзамена кажется, что он мог ответить гораздо лучше.

— Сэр, вы, наверно, думаете, что я тупица.

— Ничего подобного! Это было очень запутанное преступление, Льюис. Просто мне в чём-то немного повезло, только и всего.

— А я, как всегда, упустил самые очевидные моменты.

— Но они вовсе не были очевидными, дорогой дружище. А вообще-то, возможно… — Он снял ноги со стола и закурил. — Хочешь, расскажу, что навело меня на след? Тогда слушай. Прежде всего в этом деле, как мне думается, единственным важным обстоятельством была глухота Квина. Насколько ты знаешь, у Квина имелись не просто трудности со слухом — он был очень, очень глух. Однако нам известно, что он превосходно владел искусством чтения по губам, и я совершенно уверен, что именно благодаря своему блестящему умению читать по губам Квин обнаружил сногсшибательный факт нечистоплотности одного из своих коллег. Как ты понимаешь, смертный грех для всякого, кто имеет отношение к проведению экзаменов, — это разглашение содержания билетов раньше положенного срока. И Квин обнаружил, что один из его коллег как раз этим и занимается. Однако, Льюис, я совершенно упустил из виду гораздо более очевидное и гораздо более важное обстоятельство, связанное с глухотой Квина. Когда об этом задумаешься, это кажется простым, почти по-детски простым. Любой идиот дошёл бы до этого раньше, чем додумался я. И вот что я имею в виду: Квин непревзойдённо читал по губам — согласен? Это ему вполне заменяло уши. Но только он не мог, так сказать, слышать, что говорят другие, если он их не видел. Чтение по губам совершенно бесполезно, если ты не видишь собеседника, если человек, с которым ты разговариваешь, стоит у тебя за спиной или, скажем, если в коридоре кричат, что в здании заложена бомба. Понимаешь, что я имею в виду, Льюис? Если кто-то стучал в кабинет Квина, он мог ничего не слышать. Но как только кто-то открывал дверь и что-то говорил — он был на высоте. Верно? Тогда запомни хорошенько: Квин не мог слышать, когда он не видел.

— Мне надо сообразить, почему это важно, сэр?

— Да. И ты быстро сообразишь, если вернёшься к той пятнице, когда был убит Квин.

— Значит, он правда был убит в пятницу?

— Если ты на меня поднажмёшь, то я сумею выложить тебе всё за одну минуту!

Морс выглядел очень самодовольным во время своего рассказа, и Льюис разрывался между желанием удовлетворить любопытство и нежеланием и далее потворствовать раздутому самолюбию шефа. Тем более что ему показалось, будто он наконец-то поймал момент истины… Да, конечно. Ноукс говорил, что… Он несколько раз кивнул самому себе. Но любопытство возобладало:

— А с кинотеатром как быть? Это была туфта?

— Разумеется, нет. Это была как бы туфта, но так получилось — не очень удачно с точки зрения убийцы, — что это дало нам целый ряд важнейших зацепок. Задумайся на минутку. Всё, что мы начали узнавать о смерти Квина, отодвигало её всё дальше и дальше во времени. В двенадцать двадцать он позвонил в школу в Бредфорде, примерно полвторого отправился в «STUDIO 2», оставив в кабинете записку для секретарши. Без четверти пять он вернулся в синдикат и вскоре уехал домой. Там он отправляет записку домработнице и приносит из магазина продукты. Примерно десять минут шестого слышали, как он разговаривал по телефону. Несомненно, что никто, кроме миссис Фарт, не заходил к нему до полседьмого или около того, поскольку миссис Гринуэй не спускала глаз с дорожки к дому. Что получается? Получается, что Квина убили этим вечером, но позднее либо на следующее утро. Медицинское заключение не давало оснований предпочесть то или другое, поэтому нам приходилось полагаться только на себя, что мы и делали. Но если начнёшь суммировать все свидетельские показания, то выходит, что фактически никто не видел Квина в пятницу после полудня. Взять хотя бы телефонный звонок в Бредфорд. Если ты школьный учитель, а все сотрудники синдиката в своё время преподавали в школе, то тебе известно, что двенадцать двадцать — самое неподходящее время, чтобы дозвониться кому-нибудь из педагогического состава. В некоторых школах уроки заканчиваются раньше, но таких школ немного. Другими словами, этот звонок был сделан без малейшей надежды достичь цели. Конечно, если не считать целью намерение провести меня за нос. В этом случае, боюсь, цель оказалась достигнута. А теперь возьмём записку, которую оставил Квин. Нам известно, что Бартлет до некоторой степени самодур в вопросах внутреннего распорядка, и одним из его правил является то, что все его помощники, отправляясь куда-либо, должны оставлять уведомление. Квин проработал в синдикате три месяца, и, будучи понятливым молодым человеком, желающим угодить боссу, он, видимо, за это время понаоставлял не один десяток коротких писулек. Кто угодно, если бы ему или ей пришло это в голову, мог взять одну, особенно если этому человеку нужна была записка, чтобы подкрепить своё алиби. И кто-то так действительно поступил. Далее — телефонный разговор, который слышала миссис Гринуэй. Но опять же, она не видела, кто говорит по телефону. Она очень волновалась, нервничала, думала, что вот-вот начнутся роды. Не хватало только подслушивать чей-то разговор в такой момент. Ей хотелось одного — чтобы поскорей освободили линию! Услышав в очередной раз голоса, она к ним не прислушивалась — мечтала, чтобы просто поскорей закончился разговор. А если в это время в основном говорил другой — тот, кому звонил, как она думала, Квин? Теперь понял, почему я подумал на Рупа? Если вместо Квина разговаривал Руп — вставляя иногда «да», «нет» и тому подобное, — то миссис Гринуэй, которая и сейчас утверждает, что она почти ничего не слышала, автоматически предположила, что это Квин. Они оба — и Квин и Руп — приехали из Бредфорда, и оба говорят с заметным северным акцентом, а миссис Гринуэй явно запомнила только то, что один из голосов был интеллигентный, культурный. Согласен, что на этом далеко не уйдёшь. Наверняка мы можем утверждать лишь то, что телефонная беседа велась не между Квином и Рупом. Но я и так это знал, потому что знал, что в тот момент, когда кто-то беседовал по телефону из комнаты Квина, того уже несколько часов как не было в живых.

— Ему здорово повезло, что миссис Гринуэй…

Морс закивал:

— Да. Но удача не всегда была на его стороне. Вспомни про миссис Фарт…

— Вы уже объясняли, как это могло быть. Вот только со «STUDIO 2» мне не совсем понятно.

— Неудивительно. Каждый, кто говорил об этом, лгал нам. Позволь привести несколько наводящих фактов. Мартин и Моника Хайт в пятницу решили пойти на дневной сеанс в кино, тем не менее они упрямо старались изменить своё алиби. Заметь, крепкое алиби на паршивое. Попробуй себя спросить почему, Льюис. Я нахожу единственно разумный ответ: они оба — или один из них — увидели нечто такое, о чём они не хотели распространяться. Теперь мне кажется, что, по крайней мере, Моника готова сказать чистую правду. Я спросил у неё, видела ли она, как кто-то входил в «STUDIO 2», и она ответила «нет», — Морс медленно улыбнулся. — Теперь понимаешь, что я имею в виду?