Путь «Чёрной молнии» - Теущаков Александр Александрович - Страница 121

— Ах, ты мразь конченная, ты у меня до суда не дотянешь, я втопчу тебя в землю ублюдок поганый. Ты ж моих солдат положил, подонок! Ненавижу тебя гад!

Кое-кто из мужиков подняли головы и попытались хотя бы словом защитить своего товарища, но ответом послужил град ударов дубинками. Насытившись, громила ткнул носком сапога неподвижное лицо Лехи, как бы хотел убедиться: жив ли заключенный. Сибирский застонал.

— Живой тварь, ну ничего, я его до автозака (спецмашина задействованная в перевозке заключенных) на пинках буду нести, — заявил вояка.

Через переговорное устройство послышалось сообщение: «Немедленно прекратить стрельбу! Предупреждаю, оружие на поражение ни в коем случае не применять!».

В следующий момент трагедия разыгралась так быстро, что военнослужащие не смогли вовремя отреагировать. Вася Симута поднялся с земли, он не находился со всеми вместе, а лежал поодаль за коробом мусора, и естественно его никто из военных не заметил. Все время, пока «жлоб» в звании капитана пинал ногами Леху, Вася лежал и наблюдал. Когда прозвучал приказ, переданный по рации, военные невольно повернули головы.

Васька поднялся во весь рост и, ухватив в обе руки пруток арматуры, собрал последние силы. Он быстро преодолел расстояние до громилы и с силой воткнул ему прут в шею. Какие — то секунды Васька не отпускал кусок арматуры, не давая капитану вырвать пруток их шеи. Солдаты вскинули автоматы и прицелились в Симуту, но не стреляли, боясь задеть своего командира. Когда последний, теряя сознание, и захлебываясь кровью, упал на колени, несколько очередей ударили в раненного Ваську, он упал на своего врага, сраженный пулями.

Ненасытное ощущение зверства, с каким били и пинали заключенных военнослужащие, было отчасти оправдано. Месть за погибших, раненных товарищей и сослуживцев, толкала их на дальнейшие силовые действия. Поднимая на ноги бунтовщиков, военные прикладами и дубинками погнали их в сторону центрального плаца. Двоим осужденным пришлось закинуть руки Сибирского себе за плечи, и волочь бездвижимое тело друга вслед за всеми.

Осматривая цеха снизу до верха, солдаты и лагерная охрана вытаскивала наружу спрятавшихся заключенных. Их жестоко избивали и отправляли под конвоем на центральный плац. Изредка по обеим зонам находили бездыханные тела зэков.

Возле кочегарки служебные собаки что-то учуяли, и стали рваться к куче угля, разгребая лапами. Когда откопали, то этим «что — то» оказались три трупа заключенных, с изуродованными лицами и пробитыми головами. Прапорщик в сердцах выругался:

— Вот гады, даже своих заключенных, и то не пожалели. Ну, звери, как пить дать звери!

В цехе, где смертельно был ранен капитан, охрана обнаружила странный мешок, его верхняя часть торчала из грязной воды, которой был наполнен не до краев бак. Развязав мешок, все ахнули от ужаса, показалась голова заключенного, его лицо было синеватого оттенка и исцарапано до самого мяса. Вытащив тело из мешка, взору собравшихся военных, предстал парень — зэк: одежда его была изодрана, все руки исцарапаны. Следом из мешка вытряхнули трех дохлых кошек. Слабонервные и слишком чувствительные бросились по сторонам, так как от этого зрелища нутро выворачивало наружу.

— Это надо до такого додуматься, — сказал охранник, — садисты проклятые!

Солдаты, взяв труп за рукава куртки, потащили на улицу, но в этот момент послышался едва различимый стон, заключенный подал признаки жизни. Им оказался Рыжков — Пархатый.

Видимо Господь Бог даровал ему жизнь, а может, напрашивался другой вывод: сам дьявол дал ему возможность выжить, и продолжить свои недобрые намерения.

Когда солдаты и десант мотострелков разобщили толпу заключенных, спецгруппе военных был дан приказ: «Ворваться в здание ШИЗО и освободить заложников».

Человек пятнадцать окружили вход в изолятор и хотели применить трубу, как таран, брошенную Воробьем и пацанами, но внезапно двери изолятора распахнулись: на пороге стоял опешивший заключенный. Он исполнял роль охранника заложников, и где-то, в глубине ШИЗО находились еще двое. Видимо ему было интересно взглянуть, что происходит на улице, вот он и открыл двери.

Уложив зэка на землю лицом вниз, группа захвата ворвалась в общий коридор. Мгновенно захватив изолятор, военные положили на пол еще двух заключенных, пробежав по их ребрам ударами дубинок.

Схватив связку ключей, солдат поспешил открыть камеры. Сквозь крики узников невозможно было разобрать: чего же они кричат? Вытащив в коридор раздетых до трусов людей, вояки принялись успокаивать кричавших, а успокаивали ударами сапогов и дубинками. Откуда же им было знать, что раздетые были никто иные, как сотрудники учреждения, а тех, кто был в форме они с неподдельной радостью, вывели из камер и под охраной повели на КПП.

Солдаты, исправно выполняющие приказ командиров, даже слушать не хотели вопли и стенания избитых контролеров, но спустя некоторое время один активист, переодетый в форму, обратился к офицеру и объяснил суть создавшейся ситуации. Военным ничего не осталось, как собрать в одну кучу раздетых сотрудников и одетых в форму зэков. Всех скопом повели на КПП для последующих разборов.

В суматохе боевых действий блаткомитет совсем забыл о заложниках и «козлах» переодетых в форму, которые так и остались в ШИЗО невостребованными.

В зоне творилось нечто ужасное, заблокировав группу осужденных в здании отряда, менты, воины спецподразделений, солдаты из охранной роты усмиряли бунтовщиков. Кто из заключенных был еще в состоянии сопротивляться, получал такую порцию дубинками, что валился с ног без чувств, его волокли за ноги на центральный плац. Кто не успел бросить палку или железный прут, иногда получал саперной лопаткой, после такого удара, рассеченное мясо разваливалось в разные стороны, обагривая все вокруг кровью. Что касалось удара дубинкой: так натренированный удар по голове сразу уводил в обморочное состояние.

Василий Макаров сидел со многими бунтовщиками на голом асфальте с запрокинутыми за голову руками и наблюдал, как с обеих зон сгоняли зэков. Кого-то приносили и бросали в кучу. Кто сам бежал, подгоняемый пинками или ударами дубинок.

Лицо Василия припухло, ему тоже досталось, не смотря на его седые волосы и старческий вид. Горько было на душе и пакостно, как будто окунулся он снова во времена беспредельного ГУЛАГа. Он с сожалением подумал, что время не изменило людей, а только немного спрятало под маску лживого милосердия их лица. Но сегодня менты сдернули эту маску, и показали во всей «красе».

«Сколько же смертей обрушилось сегодня на молодых ребят? Одно дело, когда только слышишь о ней — «костлявой», а другое, когда она смотрит в лицо или дышит в затылок. Игры в войну закончились. Я предупреждал Лешку: менты не помилуют никого. Все иллюзии и мечты о победном конце мгновенно улетучились, когда рядом, на глазах стали погибать люди.

Кто из нас сможет сделать необдуманный шаг из настоящего в неизведанное будущее, которое не сулит ничего хорошего? Наверно беспечный, молодой пацан! Вон тот, что сидит недалеко от меня. Если бы его мать сейчас видела эти глаза: полные ужаса и отчаяния, а вчера они горели огнем, и ему сам черт был не страшен. Да, действительно, только пацан, не умеющий смотреть в завтрашний день, может позволить себе такую беспечность.

О Боже! Неустойчивые умы, молодые души, еще не окрепшие и полностью не огрубевшие от каждодневного, порой жестокого обращения к себе. Разве что в детстве, дорогая мама могла успокоить и понять кого- то из этих парней, когда они были еще детьми.

Сурово встретили их лагерные будни. Словно сильный ветер обдувает эти зеленые поросли, одни крепнут и защищаются от него и не сгибаются, какой бы он не был силы, а другие наоборот, гнутся и ломаются. Закон природы — выживает сильнейший…»

Его мысли прервал крик молодого пацана:

— Мама-а! Не надо, не бей меня! Я не трогал никого.

— В чем дело? — обратился к зэку-активисту, разгневанный прапор, — почему он орет?