Как сделать Россию нормальной страной - Малый Матвей - Страница 75

Итак, есть два совершенно разных "мира": один создан на принципах индивидуального развития и созидания, а другой — на принципах коллективизма и зависти. Кроме того, при анализе российской экономики следует различать симптомы (например, слабый рубль), и фундаментальные причины (экономика, основанная не на деньгах, а на "завистливых" отношениях).

Деньги — это форма доверия, ведь я за свой труд получаю бумажку, но верю, что эту бумажку смогу обменять на нужный мне продукт или сервис. Деньги — это также единица доброты: бабушка на базаре кладет в мою сумку пучок морковки, а я протягиваю ей бумажку, и мы расстаемся довольные друг другом. Но в России имеет хождение не только доверие и доброта (в форме рубля), но и близость к власти. В США министр получает сто тысяч долларов в год, а в России три тысячи, но ездят они в одинаковых машинах и живут в одинаковых домах. Это происходит потому, что в России распространены дополнительные источники дохода, зависящие не от доверия и доброты (то есть того, что призваны персонифицировать деньги), а от другого типа межличностных отношений. Экономисты пытаются укрепить рубль, считая, что те рецепты, которые хороши для доллара, годятся и для рубля. Но если меры по укреплению доверия укрепляют доллар, они не могут укрепить рубль, так как основным источником получения рубля является отнюдь не доверие.

Чтобы хоть как-то прикрыть это несоответствие, используется термин "коррупция", хотя мы имеем здесь дело не с взяточничеством, а с симптомом фундаментально порочной организации всей социальной системы.

Проведение экономических мер, направленных на лечение симптомов болезни, обречено на неудачу. При воспалении, следует лечить воспаление, а не сбивать высокую температуру, являющуюся лишь проявлением борьбы организма с этим воспалением. Наряду с экономическими реформами, опережающими темпами должен происходить психологический переворот в сознании.

Вот хороший пример. Доказано, что развитие благосостояния страны впрямую зависит от индекса экономической свободы. Вот здорово! Значит, надо повышать индекс экономической свободы и ожидать повышение благосостояния страны. Все правильно. Но в реальных условиях такая политика потерпит крах. В теории пропущена всего одно рассуждение: "За исключением стихийных бедствий, не бывает так, чтобы в одной стране жили хорошо, а в другой плохо: просто людям в одних странах хорошо, что живут там хорошо, а людям в других странах хорошо, что живут там плохо. Мой подъезд весь замусорен и исписан нецензурными выражениями. Кто сделал его таким?" Итак, есть индекс и получше, чем индекс экономической свободы (ИЭС): это индекс психологической и социальной готовности к повышению индекса экономической свободы (ИПСГ-ПИЭС). Вот когда опережающими темпами по сравнению с повышением первого индекса проводятся меры по повышению второго индекса, тогда, и только тогда, реформирование достигает прочного успеха.

В России было проведено некое экономическое освобождение. Ожидался подъем экономики. Но общество нашло силы и средства для защиты тех фундаментальных устоев, от которых оно психологически зависимо, и вместо экономического роста мы стали свидетелями продолжающегося экономического краха. Покрасили мой подъезд краской, на которой нельзя рисовать, — теперь кто-то обмазал жвачкой все перила.

Адам Смит писал о невидимой руке свободного созидателя, которая, по справедливой цене, готова предоставить все: здесь же чья-то невидимая рука изгадила мне весь подъезд. Можно, добиваясь благосклонности девушки, подарить ей букет цветов, а можно сжечь ее дом, чтобы она, голодная и дрожащая от ужаса, отдалась тебе за кусок хлеба. Без глубокого изучения этого параграфа говорить о российской экономике и государстве нет смысла.

Итак, нужно устранять не симптомы экономического отставания, то есть следствия, а причины российских проблем. Для этого следует обратиться к фундаментальным свойствам российской цивилизации. Вот эти причины:

Зависть. Справедливо не создавать, а забирать чужое. На стороне грабителя стоит и закон. В стране меньше рабочих, чем налоговых инспекторов. Результатом является недостаток товаров и уничтожение ресурсов.

Виртуальность. В завистливом мире мы голодаем и грустно глядим на изобилие мира, созданного свободным созиданием. Этот мир близок, но отделен стеклом. Мы поем песню "Русское поле", но поля такого в природе нет, потому что ни один русский человек землей не владеет. Земля имеет лишь псевдопользователя и лжевладельца в лице организации, но от рук собственника-созидателя земля отделена незримым стеклом. Тратятся громадные ресурсы чтобы, как фокусник, поднимать ложку, не коснувшись ее. В России очень опасны все символы виртуального "владения", потому что население не представляет себе, что такое владение реальное. Если раньше население потеряло свои деньги в МММ, сегодня оно активно скупает акции фондового рынка, не осознавая, что права акционеров до сих пор не защищены законом. Если притворной является собственность, то притворными является и мораль, и законы, и государство. Виртуальность состоит и в замене реальности бумажками: лечить больных должны врачи, то есть люди, прошедшие профессиональную медицинскую переаттестацию и несущие профессиональную и страховую ответственность за свои действия, а не те, кто каким-то образом устроился на работу в поликлинике. И наконец, одним из главных симптомов виртуальности является совершенно неопределенное будущее, хотя, казалось бы, почему: мы все живы и находимся в своей стране.

Отсутствие гражданственности. Гражданином является человек, рост и развитие которого защищены законами, а так как в России таких людей сегодня нет по определению, нет здесь и граждан. Люди не укоренены и живут на птичьих правах в своей собственной стране. Отсюда и их отношение к месту собственного проживания. Получается, что государству надо делать все, в том числе и оберегать от вандализма нашу же лестничную клетку. Поэтому государство ничего не успевает сделать и озлобляется, как домохозяйка, которая не успела прибрать и приготовиться к приходу гостей. Народ, не желающий взять свою долю ответственности, злит государство, а конфронтация между государством и народом, конфронтация вместо сотрудничества, окончательно отравляют атмосферу.

Безграничность. Возьмем поле, разделенное на участки, принадлежащие нескольким дачникам. Что здесь важно? Конечно, земля: ведь именно на ней растет морковка. Но, кроме земли, громадную роль играет межа. Если земля — это урожай, то межа — использование урожая. Межа учит нас быть самими собой, но при этом жить в мире с другими. Она представляет собой закон, а значит, и мораль. Межа определяет для человека меру его персональной ответственности, а значит, и то, каков с него будет спрос. Она ясно показывает истинную меру каждого человека (ведь чужую морковку теперь не возьмешь). Беспредел, то есть беззаконие и безответственность, да и простая организационная неразбериха есть прямое следствие отсутствия проведенных на земле священных, неприкосновенных линий между моим и чужим. Без этих линий, попытка (впервые) внедрить в России настоящий закон окончится провалом. Сегодня нет межи между мной и законом: закон то запрещает мне, а то вдруг разрешает. Государству-слуге разрешать не по статусу: оно может лишь помешать мне ступить на поле другого землевладельца. Запрещается запрещать, потому что гражданин свободен, но еще больше запрещается разрешать, потому что государство должно знать свое подчиненное народу место: стой на меже и гляди, чтоб не переступали. А где межа между законом и чиновником? Чиновник берет взятки за выполнение своих прямых обязанностей, берет и за нарушение. Поле чиновника должно быть тоже определено межой, как поле строгого и полного выполнения закона (только не того который есть сегодня — Боже упаси! — а правильного закона) и с этого поля он должен достойно питаться. Ну, а место правильного закона — на самой меже, и залезать на поле свободного гражданина закон не имеет права.