Сатана! Сатана! Сатана! - Уайт Тони - Страница 26

– Разве все слишком поздно для России? – один из послушников выступил вперед и прокричал вопрос, или, скорее, что-то прокричало его устами преданного христианина.

– Вот почему все слишком поздно для России. Они убивают. Они начали убивать. Из-за этого все слишком поздно для России. При другом раскладе я бы сказал да сэр можете спорить на свою жизнь, но теперь слишком поздно. Я не могу контролировать этих людей. Они преступили черту. Они взяли ружья и теперь слишком поздно. Раз они кого-то убили, по меньшей мере так я склонен считать. Я просто связал с вами свой жребий. Если кто-то из моих людей делает что-то, то это я. Когда они говорят что я не должен брать на себя за это вину, знаете, я не буду, я не буду жить иначе чем я живу и если они выпускают а потом хотят схватить этого человека, вот что это такое. И разве матери не лгали о нем, лгали и лгали о нем и хотели разрушить эту семью и они все сгроворились убить нас любой ценой. Вы думаете, я им позволю? Ни за что в жизни. Нет, у вас не выйдет. У вас не выйдет. У вас не выйдет. Я не могу так жить. Я не могу так жить. Я жил для всех и я умру для всех. Я долгое время жил надеждой. Они делают наши жизни хуже ада. И делают так, что часть нас отвергает нас. Они говорят так много лжи – там, в том грузовике. Я не вижу для нас никакой альтернативы. Но для меня смерть не страшна. Это жизнь страшна. Я никогда никогда никогда в своей жизни не видел ничего подобного этому. Я никогда не видел, чтобы люди использовали закон и делали так, и провоцировали нас и пытались намеренно встревожить матерей детей. Просто нет, нет смысла, нет смысла так жить, нет смысла так жить. Есть один человек, который обвиняет Майкла Стоуна в убийстве его матери, и он остановит тот самолет любой ценой. Нет никакой возможности вести самолет без пилота. Я еще никогда не видел никого, кто б не умер. И я собираюсь выбрать свой собственный способ смерти. Я устал постоянно (кашель) в аду вот от чего я устал. Я устал от этого. Жизнь стольких людей в моих руках. Я говорил вам вплоть до сегодняшнего дня, что без меня у жизни нет смысла. Я лучший друг, какой у вас только может быть. Я должен заплатить. Я стою за вас народ мой. Вы – часть меня. Я не могу отстраниться. Я отстраняюсь. Нет, нет, нет, нет, нет, нет. Я никогда не остранялся ни от одной из ваших бед. Я всегда взваливал ваши беды на свои плечи. И я не собираюсь ничего теперь менять. Слишком поздно. Я бежал слишком долго. Я не собираюсь меняться.

Толпа молча слушала, как дух Джима Джонса вещает сквозь пустую оболочку Белого Валлийца.

Не имея ни малейшего понятия о том, какие богонеугодные дела творятся на соседнем поле, Билко был сконцентрирован на неотложной задаче не задохнуться в объятиях массивной туши Тиш. Секунду назад, когда он услышал, что кто-то кричит его имя, он на мгновенье подумал, что это, должно быть, Дэб. Он повернулся, чтоб поприветствовать объект своих дьявольских вожделений, но был вознагражден лишь зрелищем Тиш, срывающей с себя шмотки и физически прущей в его направлении.

– Билко! – вопила она, – Ебаный в рот, ты выглядишь пиздец охуительно круто! Я иду к тебе, ты, похотливый ублюдок!

Внезапно он был пригвожден к земле, лишенный возможности дать отпор ее настойчивым приставаниям. Буквально за пару секунду она приспустила до колен его черные ливайсы и села, словно на кол, на его полную крови любовную кость.

– Я прокачусь верхом на тебе до ада, о мой крутой ебарь! – проорала Тиш, придавив своей мощной жопой неодупленный объект своей устрашающей страсти.

Билко был в полном неодуплении. С этим делом было что-то не так. Абсолютно все вышло как-то не так. Сначала ебаное Аббатство а теперь еще и вот это. Это не Тиш вожделела его, это Дэб его вожделела, духи ебать-колотить сказали ему об этом. Однако он был лишен возможности сопротивляться, и жирная готическая курочка стала скакать и корчиться над ним, как сучка-баньши на электрическом стуле. Билко мог быть в каком угодно неодуплении, но вот тупицей он не был точно. Тиш исполняла с ним трах столетия, и, одуплившись, что можно и поразвлечься, он одной рукой ухватил массивную сиську, а другой потянулся Тиш за спину и засунул ей палец в раскаленную жопу. Тиш реагировала, как одержимая, она вонзила ему зубы в шею и сосала, пока не почувствовала набухший синяк. Будто в ответ, Билко принялся мощно вбивать свой толстый венозный хуй глубоко в раскаленное, пульсирующее сердце ее естества.

О чем Билко даже не догадывался, ощущая, как стены чистилища смыкаются над ним, так это о том, что кровавый тампон в центре сделанной им дьявольской восковой куклы принадлежал Тиш, равно как и лобковые волосы и черные кружевные трусики. Магический манекен стработал ништяк, но он сработал не на ту пташку.

– То, о чем я сейчас говорю есть отправление правосудия. Это совет революционного самоубийства. Я не говорю о само… саморазрушении. Я говорю о чем, у нас нет другого пути. Я возьму ваш крик, и я передам его русским. И теперь я могу сказать вам ответ, потому что я – пророк. Позовите русских и скажите им, и посмотрим, возьмут ли они нас.

Пока Джим-Иеремия заунывно читал свою речь, с полдюжины канистр фруктового сока и груда одноразовых пластиковых стаканчиков, мерцая, овеществились среди массированных шеренг христиан, расположившихся перед сценой Фестивля Света. Оболваненные святоши, неспособные действовать вопреки своей вере в «возлюби соседа твоего», принялись вежливо предлагать друг другу напитки и передавать от группы к группе стаканчики со смертносным соком.

– Я пытался подарить вам мир и спокойствие. Я практически положил на то свою жизнь. Я практически умирал каждый день, чтобы подарить вам мир и спокойствие. И у вас до сих пор не было ни спокойствия, ни мира. Вы выглядите лучше, чем какими я видел вас за долгие годы, но все равно это не тот мир, который я хотел дать вам. Продолжающий твердить, что вы побеждаете, когда на самом деле вы проигрываете – просто дурак. Шаг вперед, два шага назад. Что? Мы побеждаем, мы побеждаем, когда умираем. Им больше некого ненавидеть. Им больше некого ненавидеть. Многие уничтожат себя. Сегодня я говорю не как управляющий, но как пророк. Я не говорил бы с такой серьезностью, если б не знал, о чем говорю. Сегодня свершится непоправимое. Но я не могу отстраниться от боли моих людей. Я не могу отстраниться. Задумайтесь и поймите: мы двигались вместе слишком долго. Я спас их. Я спас их. Но я подал пример. Я выразил себя. Я манифестировал себя и мир был готов. Не готов ко мне. Павл говорит, что я человек, родившийся в должное время года. Я родился в должное время года как и все мы и самое лучшее свидетельство которое мы можем дать это покинуть этот Богом проклятый мир. Всем сохранять спокойствие. Спокойствие. Спокойствие. Сложите с себя свое бремя и я сложу свое бремя у берега реки. Сложим ли мы бремя наших жизней здесь, в Гайяне, или где-то еще – какая разница? Ни один человек не отнял у нас наших жизней, он их не отнял. Но когда они начнут стрелять в нас с воздуха они застрелят наших невинных крошек. Я не лгу. Их пятьдесят, их там пятьдесят, но они должны застрелить меня, чтобы добраться до некоторых из этих людей. Я не позволю им забрать ваших детей. А вы позволите им забрать ваших детей?

Разрядив свой заряд в пизду Тиш, Билко встал и осмотрелся. Фестиваль разыгрался на всю катушку, и сцена, представшая его глазам, была косящим под Босха ландшафтом декаденских и извращенных желаний; империей нечестивого удовольствия. Это был Сад Земных Наслаждений, и Билко видел, что это хорошо. Выступал «Австралийский Погром», и где-то в глубинах микса Билко расслышал сэмпл знаменитой бутлеггерской записи Джонстаунской суицидной речи. «Смешно», – приколовшись, подумал Билко, – «Не замечал, что у Джима Джонса был уэльский акцент».

Скоро должна была начаться «гвоздевая» программа. Ходили слухи, что «Псы Тора» собирались грандиозно появиться в ближайшие полчаса.