Голубая кровь - Угрюмов Олег - Страница 74

И поднял копье.

Абсолютное молчание двуруких вызывало у Вувахона легкое беспокойство и тревогу. Между собой они переговаривались, но ни одной толковой мысли, адресованной ему, вопоквая-артолу до сих пор не уловил.

Носились в воздухе едва уловимые слова-образы и запахи, но были они сплошь удивленные и неприязненные.

Вувахон сначала воспринимал это как должное:в свое время и аухканы пару раз чуть было не обозвали Избранника уродом. Трудно свыкнуться с мыслью, что такое ущербное существо может считать себя законченным и полноценным творением природы. Однако жизнь доказала обратное.

Так что естественные эмоции (крохотный пряха теперь точно знал, что у людей бывают не только чувства, но и эмоции – странное состояние, которое они и сами порой определить не могут, не говоря уж о том, чтобы его контролировать) Вувахо-на не удивили.

Удивляло затянувшееся молчание. Словно люди не желали даже сделать попытку, первый шаг.

/Как это называет Рруффф? Протянуть руку…/

Аухкан не уловил никаких одобрительных или радостных мыслей и тогда, когда они увидели и рассмотрели красивые подстилки для детских гнезд.

Вопоквая-артолу забеспокоился, но тут человек открыл рот и показал зубы. После чего высоко поднял правую руку с зажатой в ней короткой блестящей полосой, чем-то похожей на конечности пан-тафолтов…

– Рюг прав. Живой переть ее в крепость нельзя. Но и бросать здесь не следует – это не нашего ума дело. Вот вручим эльо Кайнену, пусть он с ней и возится. Сдается мне, подарочек этот его не обрадует, ну да не наша вина…

– На копье насадить, да так и понесем, чтобы руки не марать, – посоветовал новенький.

– Разумно говорит, – согласился Лиал. Новенький подошел поближе к извивающейся твари, передернулся весь, будто влез сандалией в лошадиный навоз, сплюнул и, широко размахнувшись, воткнул копье в верхнюю часть мохнатого толстого тела.

Существо запищало мерзким тонким голоском, забилось. Шкура у него оказалась толще, чем предполагал человек, и подалась с трудом. Раздался треск рвущейся ткани, на новенького брызнула ярко-голубая холодная жидкость, и он заверещал:

– Яд! Яд! Помогите!

Тут тварь еще раз извернулась, и несколько когтей проехались по его коже, оставляя на ней кровавые рваные борозды…

Вспышка агрессии была внезапной.

Мысль о ненависти – ясной и понятной, будто произнесенной рядом стоящим аухканом.

– Я пришел с миром! Я принес подарки! Хоф-фриххи! Хоффриххи! – кричал Вувахон изо всех сил.

И вдруг отчетливо понял: то, что он принял за улыбку, улыбкой вовсе не являлось.

И его никто не слышит.

И его никто не хочет слышать.

Совсем никто.

/Смертники./

Первый удар причинил острую боль и…

/Несправделивость! Я же не воин. Никакого оружия…/

Вранье, что аухканы не испытывают страданий. Они просто очень живучи и не умирают от тех ран, которые даруют человеку высшее облегчение – смерть.

Аухкан идет по пути боли гораздо дальше. И конец этого пути теряется в ярко-голубом тумане…

– Ненавижу, когда на меня глядят вот так рычал воин.

Он был смертельно напуган, и в воздухе остро пахло его страхом. Эти ядовитые испарения проникли в разум и сердца его товарищей, и теперь паника завладела всеми.

/Ядовитое. Коварное. Смертельно опасное. А они еще колебались…/

И тогда Рюг изо всех сил хватил верным своим топором прямо по этим кошмарным глазам, которые выедали, выгрызали его сердце.

Мир взорвался и ослеп.

Крохотные коготки незрячего отныне вопоквая-артолу беспомощно цеплялись за воздух, пытаясь найти хоть какую-то опору.

Голубая кровь, горько-соленая, словно океанская вода, заливала голову Вувахона, пачкая разноцветную шерстку, затекая в открытый в беззвучном вопле рот. Гибкие щупальца – удивительные инструменты, предназначенные для того, чтобы создавать самую тонкую и легкую материю, метались, как перепуганные птицы, – умоляли, просили…

Никто не слышал.

Никто и не хотел слышать.

Еще один удар топора обрубил заднюю часть туловища.

Вувахон извернулся всем телом, содрогнулся от неистовой боли. Жгло огнем – он знал, как это бывает, потому что, еще будучи неразумной личинкой, однажды сунулся к горящему дереву, что вспыхнуло во время грозы от удара молнии. Но тогда он коснулся пламени и отпрянул. А теперь оно поселилось в нем и не желало уходить.

Голубая кровь текла, как вода.

А жизнь не утекала.

Вопоквая-артолу больше не мечтал быть услышанным. Он мечтал умереть.

Руф не помнил, бегал ли он так когда-либо еще.

Он летел вниз по склону, едва касаясь ногами земли, отталкиваясь от камней и коряг, перепрыгивая через поваленные деревья, птицей перелетев через лесную речушку.

И пока он бежал, он слышал душераздирающий крик малыша Вувахона. Тот кричал: «Рруфф! Рруффф!» Были еще всплески неистовой боли и почему-то изображения ярких ковриков с вытканными на них цветами. Один раз вопоквая-артолу даже закричал: «Хоффриххи» – и этот крик пробил грудь человека навылет, словно тупое копье.

– Какие коврики! Ягма забери! Что с тобой?!

Но ответов не было, только крик, постепенно уда-, ляющийся, как если бы у Вувахона не хватало сил. Шрутарх и Шанаданха следовали за братом. Они тоже слышали призывы крохотного пряхи и тоже стремились ему на помощь, но сохраняли хладнокровие. Руф спиной ощущал их

/Это было, конечно, не безразличие. Это было именно то, что отличает человека от аухкана, – умение оставаться собой, контролировать себя в самые тяжелые и страшные минуты и не поддаваться эмоциям./ спокойствие.

Он старался не думать, чего оно им стоило. Вувахон был всеобщим любимцем.

Они в несколько длинных прыжков, больше похожих на парение

/Раскрытые крылья с проявившимся на них рисунком агрессивных намерений/

огромных птиц, каких никто еще не видел под этим небом, преодолели обрыв, песчаную полосу «ничейной» земли и выбежали в долину. Там-то Руф и обнаружил то, что навсегда изменило его жизнь. Изменило сильнее и необратимее, нежели предыдущие смерти и возрождения.