Змеи, драконы и родственники - Угрюмов Олег - Страница 63

– Вас ист дас, вас волен зи?! – рявкнул Клаус.

Глаза помигали, и голос торопливо продолжил:

– Вы на этот счет даже не сомневайтесь: расценки у нас самые низкие, питание отменное, оплата в рассрочку, можно транспорт напрокат взять. К примеру, с окнами побольше, а то, я вижу, у вас с этим просто проблема. Наши клиенты всегда удовлетворены качеством нашего обслуживания. Пишут благодарственные письма…

Ганс отвинтил крышечку на деревянной ручке гранаты, дернул за кольцо и, приоткрыв люк, выбросил ее наружу. Раздался оглушительный взрыв.

Какое-то время в лесу царила полная тишина: ни звука, ни шороха, ни треска.

Затем вдалеке недовольный голос изрек:

– Пошли отсюда. Здесь толку не будет.

– Один Душара знает, что у этих иностранцев на уме.

– Да они, наверное, привыкли дома отдыхать. Или денег нету, а сказать стесняются.

– Или отпуск не скоро?

– Нынче люди от работы просто звереют.

Во всяком случае, первый пункт своего плана Дитрих выполнил.

Поскольку никаких ощутимых результатов блуждание по ночному лесу не дало, немцы принялись целенаправленно наклюкиваться алкогольным напитком, который Дитрих упорно именовал шнапсом и в котором любой уважающий себя упперталец за версту признал бы яздулейный мор. Мор был крепкой штуковиной – и уже через полчаса доблестные танкисты смотрели на жизнь сквозь розовые очки, еще через полчаса им казалось, что все к лучшему в этом лучшем из миров, а к концу третьей бутылки они были готовы побрататься с тем самым речным драконом.

Поэтому, когда радостная компания наткнулась в ночном лесу на живую душу, компанию это привело в состояние бурного щенячьего восторга. Чего нельзя сказать о живой душе.

Душа принадлежала славному партизану Колбажану Маметову, который – в поэтичском трансе, разумеется, – забрался довольно далеко от партизанского лагеря. Теоретически он знал о существовании немцев, но именно сию минуту не был готов к теплой и дружеской встрече. И к сражению тоже готов не был. Тем более что немцы широко улыбались, приветственно махали руками, лопотали что-то на своем неразборчивом языке и вообще вели себя крайне дружелюбно.

Стрелять в товарищей немецких захватчиков в такой ситуации было просто неприлично. Оставаться рядом с ними – страшно. Маметов молчал, сопел и все время порывался улизнуть от назойливых фашистов.

А те, обнаружив наконец в лесу человека с красной звездой на каске, обрадовались ему гораздо больше, чем просто родному. Этот человек был значителен и важен уже тем, что делал мир привычным, понятным и знакомым. Он доказывал и факт существования таинственных Белохаток, и то, что война продолжается, и то, что это все не сон, не бред и не галлюцинация. Да они ему памятник были готовы поставить.

И все-таки кое-что следовало уточнить.

Морунген приблизился к партизану на заплетающихся ногах и заговорил по-немецки:

– А ну стой! Ты кто такой? Нет, погоди, не говори. Спорю на десять марок: ты сейчас скажешь, что ты не партизан и никогда им не был.

Он торопливо полез во внутренний карман, но руки вели себя как-то до обидного странно, совершенно не соображали, как расстегиваются пуговицы и добывается портмоне. Дитрих скривился. Он ужасно не любил пьяных, еще больше не любил сам выступать в этой роли. Интуитивно он чувствовал, что завтра утром будет что-то неприятное, но вот что? Ох уж эти предчувствия…

Маметов не шевелился и не дышал.

– Ладно, – махнул рукой барон, – я дам тебе двадцать марок, только скажи, что ты партизан. Нет, они что здесь, сговорились все, что ли? – И, приставив руки ко рту рупором, закричал на весь лес: – Партизаны-ы-ы! Ау! Где вы, черт вас побери?!

Он покачнулся, деликатно обняв какое-то дерево, ошибочно принятое им за русскую березку, – шишковатое, с темной корой и крохотными коричневыми листочками. Обернулся к своему экипажу. Честно говоря, экипаж был не лучше своего бессменного предводителя и выглядел как шайка разбойников, захватившая обоз со спиртом. Дитрих внимательно вгляделся в красные блудливые рожи и не опознал ни одну из них как знакомую.

– Дам пятьдесят марок тому, кто покажет мне живого партизана! – И сам себе горячо порекомендовал: – Смотри, дружище Морунген, какие вороватые и хитрые физиономии. Типичные прощелыги. Держи ухо востро!

Маметов был похож на двадцать седьмого бакинского комиссара, которого по чистому недоразумению изваяли отдельно от двадцати шести предыдущих и не водрузили на пьедестал. Он только хлопал глазами. И барону его лицо показалось самым приятным и приличным из всех, какие ему пришлось видеть в ближайшее время. С этим приличным лицом он и решил вести дальнейшие переговоры:

– Так, – и Дитрих ткнул пальцем в маметовский автомат, – что это у тебя такое? Машинен пистоле П-П-Ша? Да, это П-П-Ша, давай его сюда.

Он забрал автомат себе. Маметов не пискнул и не пошевелился, пребывая все в том же ступоре. Морунген еще раз оглядел приличное лицо. Лицу очень шла типичная партизанская каска, и командир «Белого дракона» не видел никаких причин, по которым он мог бы отказать себе в удовольствии примерить эту прелесть. Он стащил каску с головы Маметова и попытался неверной рукой пристроить ее на себя, прямо поверх офицерского картуза.

– А это что такое? Военная шапка с красной звездой? Да, это шапка красного партизана – давай ее сюда, я буду красным партизаном!

Морунген наклонился к Маметову и поведал секрет, который так долго хранил в самых дальних тайниках своей души:

– Как я соскучился по партизанам, если бы ты знал. Кстати, как тебя зовут? Впрочем, не важно, иди сюда, я обниму тебя, мой друг! – И совершил попытку заключить в объятия закостеневшего, словно останки мамонта в вечной мерзлоте, Маметова. Однако координация была уже не та, что в недавнем прошлом (часа два назад), он промахнулся и чуть было не упал.

Поняв, что объятия – дело опасное, Дитрих обернулся к Вальтеру, который все еще силился сообразить, что здесь происходит.

– Вальтер, – заплетающимся языком поведал «гордость нации», – дружище, щелкни нас на фото. Дома должны знать, как я был партизаном.

В приливе любви и нежности к этому единственному в его жизни партизану Морунген решил пожертвовать ради него самым важным. Он решительным движением потыкал бутылку в руки Маметову:

– Как я люблю шнапс. Хочешь шнапс? На!

Тот уклонился, как профессиональный боксер. С таким шустрым партизаном в нынешнем своем состоянии Дитрих справиться не мог и решил оставить бутылку себе. Однако разочарование было серьезным. Профессиональные психологи, скажем, рекомендуют избегать таких разочарований, чтобы не приобрести комплекс неполноценности, который может отравить всю дальнейшую жизнь.

Дитрих был натурой сильной. Он заглянул в бутылку и громко произнес:

– Не хочешь? Он не хочет шнапса, представляете? – Тут его осенило, что партизана можно порадовать культурной программой. – Тогда пошли кататься на большом железном танке. Будешь хорошо себя вести – дам пострелять из пушки, большой железной пушки. – И он хлопнул Маметова по спине. – Нет, нет, это не то, что ты думаешь. – По-дружески обнял остолбеневшего Маметова за плечи. – Ты думаешь, Дитрих тебя обманывает? Нет, нет, это у вас танки делают из фанеры, а у нас… я знаю, тебе понравится.

Тут Дитрих наклонился к самому уху несчастного партизана и прошептал:

– Скажу тебе по секрету – сам фюрер на нем ездил, но, правда, совсем чуть-чуть.

Что подействовало на тонкую психику бойца Колбажана Маметова, теперь понять сложно. Но внезапно он ожил, во взгляде его засветилась искра понимания – и, изо всех сил толкнув Морунгена, Маметов бросился прочь и скрылся в лесу.

Барон нисколько не обиделся, но очень расстроился.

– Стой! Стой! – кричал он вслед, но нового друга уже и след простыл.

Дитрих опечаленно плюхнулся прямо на землю:

– Я же серьезно… Ну вот, наверное, не поверил. Оставил свой П-П-Ша, красную шапку и убежал – Не захотел дружить. Эх, лучше бы меня снова отправили воевать в Африку – там в песках… столько диких партизан…