Имя богини - Угрюмова Виктория - Страница 75

Ийя не выдержал напряжения и повалился со скамьи ворохом старого тряпья – сознание милосердно оставило его на некоторое время, необходимое мозгу для того, чтобы прийти в себя, не сломаться под давлением чужой воли, мощи и власти.

Старик лежал на каменном полу, крепко сжимая в руках мягкий шелковый сверточек.

Одноглазый смотрел на него несколько секунд, затем Усталым движением провел ладонью по лицу и словно снял маску. Куда девались хищный крючковатый нос, страшное бельмо на глазу?

Легконогий молодой человек в туманных прозрачных одеяниях тенью выскальзывает из покоев старого жреца. Стражи, которые стоят у дверей, его не видят. Стройный силуэт легко проходит сквозь толщу камня и появляется уже за пределами дворца Дахака Давараспа.

Его ждут. В тенистом садике, у звонкого ручья, стоят двое – высокие, одетые в черное, могучие братья – рыжий и черноволосый.

– Что, Вахаган? – с нетерпением спрашивает рыжий, и его зеленые глаза сверкают, как у тигра.

– Он поможет нам, – отвечает посланник богов, склоняясь перед братьями в легком поклоне.

– Я доволен тобой, – говорит рыжий.

– Я доволен тобой, – одновременно с ним произносит желтоглазый, и Вахаган облегченно вздыхает: хорошо, когда тобой довольна смерть.

– Когда назначено испытание? – спрашивает Арескои.

– Сразу после похорон Тешуба.

– Она о чем-нибудь подозревает?

– Думаю, нет, брат мой. – Вахаган на всякий случай склоняет голову перед Победителем Гандарвы.

– На этот раз мы сотрем ее с лица земли!

– Мы вышвырнем ее за пределы Арнемвенда!

– Она ничего не вспомнит.

– Магия, – хохочет Вахаган, – она найдет свою магию...

Испуганные прохожие шарахаются от тенистого сада, в котором никого нет, но откуда доносятся раскаты громового хохота. Нынче в ал-Ахкафе происходит слишком много странного.

Старый жрец пришел в себя и огляделся. Он не нашел в зале своего собеседника и почему-то очень обрадовался этому. Сам разговор казался ему не то сном, не то давним событием, и он хотел на время отвлечься от гнетущих и тягостных мыслей. Но тут его пальцы ощутили гладкую шелковистую плоть свертка, в котором хранились волосы Каэтаны, и прорицатель застонал в непритворном горе – о, как бы он хотел, чтобы осталась жива эта веселая и сильная женщина с обезоруживающей детской улыбкой! Но он не мог позволить себе ни жалости, ни сострадания, ни милосердия. Во имя спасения Варда, во имя примирения Древних и Новых богов она должна была погибнуть, ибо ийя полагал, что в лице Каэ он устранит саму причину раздора между богами.

Своими мыслями старик не поделился ни с кем.

В страшной жаре, стоявшей в тот год в пустыне, тела убитых не могли долго сохраняться не тронутые тлением. Поэтому, как только бои в городе закончились, император отдал приказ своим воинам собрать тела павших, чтобы предать их погребению согласно обычаям. Жителям города также было разрешено забрать тела своих родных и близких. Так, с одной стороны, император поступал благородно и проявлял уважение к павшим в кровопролитной битве, а с другой – предупреждал возможность появления страшных болезней, непременных спутниц войн.

Воины Зу-Л-Карнайна принялись за дело, разыскивая тела павших друзей среди трупов, которые были нагромождены и в степи, на подступах к городу, и на самих его улицах.

Бесстрастные, как всегда, саракои собрали своих мертвых, несколько раз обойдя место сражения и тщательно убедившись в том, что никто не останется лежать не погребенным по обычаям предков. Они вынесли тела товарищей в степь, где и закопали, совершив над местом захоронения странные церемонии.

Тагары похоронили своих воинов еще днем, сложив их тела штабелями и облив какой-то горючей жидкостью. Затем, когда костер догорел, насыпали прах в огромный золотой сосуд и запаяли его, поставив на крышке печать. Прах воинов, погибших при взятии ал-Ахкафа, они обещали привезти домой, в Джералан, и похоронить. Согласно обычаям над павшими будет возведен курган, один из самых больших могильных холмов.

Тхаухуды тоже устроили погребальный костер, но по всем правилам. В качестве дров император приказал использовать тонкие, легкие и прямые бревна драгоценного черного дерева. Пепел воинов, в отличие от тагаров, был пущен по ветру. Тхаухуды верили, что ветер донесет прах товарищей до моря, вредную Фарру.

В городе плач и стоны раздавались целый день и всю следующую ночь. Женщины Урукура скорбными черными тенями бродили по полю битвы, по высохшей, растрескавшейся степи, разглядывая убитых, – искали родных. Мало мужчин, способных держать в руках оружие, выжило в этом сражении.

На весь этот страшный день Каэ забилась в дальний угол сада и лежала на спине, закрыв глаза, – ее несло на волнах воспоминаний. Но память о мире, из которого ее сюда призвали, молчала. Да и сам прежний мир казался все более нереальным. Она знала, что он есть на самом деле, но уже в это не верила. Ее дом, ее судьба всегда были связаны с Арнемвендом...

Тешуба хоронили отдельно от всех. На площади перед храмом Барахоя сложили высокий помост из черного дерева, обрядили тело старика в лучшие одежды, какие только смогли обнаружить во дворце Дахака Давараспа.

– Зачем, аита? – спросили жрецы. – Тешуб и при жизни не нуждался в таком великолепии.

– Не знаю, – прошептал Зу-Л-Карнайн, – не знаю, как вымолить у него прощение, хотя я ни в чем вроде не виноват. Но ведь можно было...

– Нет, – Каэ взяла его за руку, – не кори себя...

Вокруг помоста, на который водрузили тело Тешуба, выстроился почетный караул императорских телохранителей во всем великолепии. Богатырского сложения воины в парадных, начищенных до блеска доспехах – будто это не они еще вчера рубились у стен города – стояли, обнажив мечи.

Костер разожгли на площади, прямо перед храмом Барахоя.

Как ни странно, на похороны мудреца пришло много жителей. Сначала они опасливо жались на соседних улицах, стояли у самых стен домов, выходящих на площадь. Но потом осмелели и подошли поближе. Пока жрецы читали молитвы и кропили погребальный костер благовониями, чтобы отогнать злых духов и облегчить мудрецу переход в иное состояние, друзья молча стояли рядом с императором и Агатйяром, чуть в стороне от многочисленной свиты.

– Ты думаешь, – обратился Зу-Л-Карнайн к одному из жрецов, проходящему мимо, – что ему это действительно поможет?

– Наши священнодействия – нет, – без тени смущения ответил жрец. – А вот то, что мы при этом о нем вспоминаем, болеем душой и скорбим, – и есть главное, что человек может сделать для человека. Посмотри вокруг, аита, – сколько людей, переживших подобное горе, собрались сегодня здесь, несмотря на естественный страх перед тобой и твоими воинами, несмотря на боль своих утрат. Они все поминают Тешуба добрым словом. Говорят, он никому никогда не отказывал в совете или помощи. Он был светлым человеком, повелитель.

Каэтана слушала, и на душе у нее становилось все радостнее. Это было странное, труднообъяснимое состояние. Тяжесть собственных проблем, горечь утраты, беспомощность и потерянность перед лицом чужой, более сильной воли – несмотря на все это, она ощущала себя чистой, радостной и всемогущей.

«Может, это и есть признак обладания магической силой», – подумала Каэ, но не стала никому ничего говорить по этому поводу.

Воины подошли к помосту с четырех сторон, держа в руках зажженные факелы. Протяжно зазвучали трубы, а гвардия ударила мечами о щиты так, что звон пронесся по площади, отражаясь от каменных стен, и затих где-то в бело-голубом высоком небе.

– Нужно ли что-нибудь бросать в костер?-спросил аита у жреца.

– О повелитель, – ответил тот, склоняя голову, – Тешуб сказал бы, что ритуал не важен. Но если ты захочешь что-то положить от себя, сделай это. Не препятствуй душе...

Император сделал знак рукой, и десять слуг с видимым трудом вынесли вперед ладью, сделанную из серебра и слоновой кости, доверху наполненную драгоценными резными вещами.