Трилогия об Игоре Корсакове - Николаев Андрей - Страница 155

— Хватит плести, — Анюта потянулась через стол и взъерошила ему волосы, — иначе я захочу и вправду проверить, одни у нас желания или нет. Так, — она поднялась из-за стола, — посуду мыть твоя очередь, а я пошла собираться на охоту за шкафом.

— Почему не взять тот, что стоит у Лады Алексеевны?

— Нет, там все должно оставаться, как при ее жизни.

Корсаков сполоснул сковороду, тарелки и кружки и уселся в кресло. Анюта вышла из спальни, одетая в полупрозрачный сарафан на тонких бретельках и туфли на высоких каблучках. Макияжем она теперь пользовалась осторожно — Корсаков провел разъяснительную работу.

— Ты сегодня на «пятачок» или дома работать будешь?

— Сегодня поработаю, — Игорь обнял ее за талию, и они стали спускаться по лестнице к входной двери. — Хочу написать картину, по мотивам той, что тебе подарила Лада Алексеевна.

— А надо?

— Попробую. Ты чего-то боишься?

— Нет, — Анюта неуверенно покачала головой. — Нет, не боюсь, но мне кажется, то, что ты напишешь, обязательно сбудется или уже сбылось.

— Постараюсь писать светлыми веселыми красками и ничего кошмарного не изображать.

Анюта открыла дверцу своей «daewoo», уселась за руль, опустила стекло.

— Ты бы закрылся, что ли. Ведь я же знаю: припрется компания, а ты отказать не сможешь, и опять дым коромыслом дня на три.

— Согласен, — кивнул Игорь, — запрусь на все замки.

Красная машинка развернулась, Анюта помахала сквозь стекло и укатила в сторону Сивцего Вражка. Корсаков постоял, глядя ей вслед, вошел в особняк, запер двери и поднялся в спальню.

Неоконченная картина ждала его на мольберте. Медальон, спрятанный под рубашкой, кольнул теплом, и Корсаков внезапно, словно наяву, увидел лицо черноволосой воительницы. Стараясь не упустить возникшее ощущение, он поспешно схватился за карандаш.

Странно… лицо женщины получалось — он отобразил ее в разных ракурсах, с улыбкой, в задумчивости, в гневе, но теперь в чертах воительницы отчетливо прослеживалась надменность, холодность, если не пренебрежение к окружающим. Полные губы, казалось, были готовы выплюнуть оскорбление, подкрепленное уверенностью в безнаказанности, глаза были склонны полыхнуть яростью, излиться злобой и презрением.

Корсаков в недоумении покусал губу. Точно так же, как и раньше, когда лицо Хельгры не давалось ему и он ощущал, будто кто-то водит за него карандашом по бумаге, сейчас возникло похожее чувство. Это было неправильно: даже такая женщина должна испытывать какие-то другие эмоции, кроме отрицательных. Радость, надежду, усталость, в конце концов, а Хельгра будто застыла, полностью отдавшись поглощающему высокомерию, питаемому смертельной обидой или оскорблением.

…Шесть десятилетий войны… Страна опустошена, твердыни пали, Хельгра, словно сытая кошка, не добивает поверженного противника, а делает вид, что отступает, давая возможность накопить силы, возродить надежду. Всякий раз подступая к последнему оплоту атлантов, она отводит войска, даруя передышку. Иногда передышка длится месяцы, нужные для формирования армий, иной раз — годы. Хельгра ждет, и как только нарождается и вырастает поколение, способное дать ей отпор, — нападает, и истребление продолжается. Ей не нужны города, она не нуждается в поданных, ее не интересует власть. Все, что ей нужно, — смерть и разрушение. Легионы гростов — мертвяков, бывших некогда воинами атлантов, — следуют за нею, слепо и беспрекословно повинуясь ее воле, но есть среди войска и живые — ренегаты, предавшие свой народ, покоренные красотой воительницы, завороженные ее речами о Верхнем мире, врата в который откроются, стоит лишь победить в нескончаемой войне. Созданные Изначальными монстры не решают проблему — Хельгра оживляет своих павших сподвижников и вербует новых, а война затягивается, и конца ей не видно.

Бальгард — это последняя надежда. Только он сможет остановить Черную воительницу, только он возродит страну и возвысит цивилизацию. Он придет — так гласит легенда, и только в ней находят последнюю надежду последние защитники подземного мира. Обманом ли, посулами ли, угрозой ли, но Бальгард должен появиться в мире без солнца…

—  А если он выслушает противную сторону и решит, что помощь нужна не вам? — Корсаков услышал собственный голос и очнулся от наваждения.

Смятые эскизы с лицом Хельгры в руке, судорожно зажатый в пальцах карандаш… Солнце висело прямо напротив окна, било в лицо, и в глазах плясали радужные круги. Корсаков зажмурился, потер веки. Карандаш словно прикипел к пальцам. Игорь отложил его и поднялся на затекшие ноги. Сколько же он так просидел? Что-то жгло грудь под рубашкой. Корсаков вытащил медальон. Он был теплый, почти горячий. Чешуя драконов играла на солнце, слепила глаза.

Накрыв картину, Корсаков умылся холодной водой, заварил кофе.

Бальгард… К ним придет Бальгард, они ждут его, а я причем? Анюта утром назвала это имя… так-так. Ну-ка, вспомним. Я тщился изобразить что-то, она проснулась, увидела меня и сказала: Бальгард. Подошла, увидела медальон… кстати, откуда он взялся? И я почувствовал страх за нее, а эта побрякушка кинулась мне на шею, как давно забытая первая любовь. И я подставил шею послушно, как лошадь под хомут, еще и обрадовался, кажется, проявлению силы, которую посулила Белозерская.

Взяв медальон в ладонь, Корсаков сжал его так, что побелели костяшки пальцев. Металл откликнулся едва ощутимой вибрацией, вверх по руке побежала мелкая дрожь. Игорь разжал пальцы. На ладони отпечатались драконы, совмещенные в виде свастики. Отпечаток был похож на рисунок двух скрещенных топоров. Корсаков задумчиво потер ладонь и медленно потащил медальон с головы. Цепочка зацепилась за воротник, Игорь потянул сильнее. Затрещала материя. Разозлившись, он рванул цепь со всей силы. Рубиновые глаза драконов налились огнем. Казалось, они заглядывают в душу, уносят сознание, оставляя испуг, страх, мысль о том, что снимать медальон нельзя, иначе… дочка, Анюта, Воскобойников, Марина… С ними случится что-то ужасное. Только присутствие драконов оберегает маленький мирок, который Корсаков создал с таким трудом.

Он понимал, что это наваждение, гипноз, внушение или что-то в этом роде. Пальцы тряслись, медальон метался в ладонях пойманной мышью, цепь охватила шею, перекрывая дыхание. Корсаков рванул ее, наклонил голову, рванул снова. Удушье и страх парализовали, но он все рвал и тянул, задыхаясь и хрипя. В глазах заплясали круги, во рту стало сухо, комната наполнилась скрежетом и лязгом, словно под окном маршировали закованные в броню легионы гростов. С яростью угодившей в капкан лисы, Корсаков вцепился в цепь обеими руками, и мир взорвался, лопнул на осколки, обрушившиеся на него с силой и неистовством горного обвала…

Сознание возвращалось постепенно. Сначала он увидел далекий свет, который становился все ближе, пока не превратился в переливающиеся хрустальные подвески в люстре. Игорь почувствовал, как сводит мышцы и дрожат руки, будто после тяжелой упорной драки. Пальцы тряслись. Он провел ладонью по лицу, стирая обильный пот. Вернулись звуки: капала вода в неплотно завернутом кране в мойке, тихонько гудел холодильник, тикали антикварные часы на стене. И кто-то настойчиво, видимо, уже не в первый раз стучал в дверь.

Игорь огляделся. Медальон лежал на полу возле кресла, порванная цепь напоминала мертвую змею, блеск металла погас, словно кто-то отключил внутри медальона батарейку. Корсаков потрогал шею, ощутив под пальцами вдавленный след от цепи. Встал, глубоко, с наслаждением дыша, и врезал по медальону ногой. Диск сверкнул в свете люстры, мелькнула цепь, и медальон скрылся внизу, под лестницей.

В дверь колотили все настойчивее.

— Подождете, — пробормотал Корсаков и пошел в ванную.

Багровая борозда с побелевшими краями охватывала шею ниже кадыка, кожа в некоторых местах была содрана. Корсаков выругался и сунул голову под кран. Постояв так минут пять, он почувствовал, что приходит в себя — выровнялось дыхание, исчез звон в ушах. Напившись из сложенных ковшиком ладоней, он растерся полотенцем и посмотрел на себя зеркало.