Живи с молнией - Уилсон Митчел - Страница 131

– Да перестаньте, Хьюго, и расскажите, что вы делаете.

– Я же вам говорю – ничего, – пожал плечами Хьюго. – Не так давно мне удалось до какой-то степени разработать теорию ядерного поля. Но никто не может сказать, насколько она верна. Ее следует проверить на опыте.

– Вот теперь вы говорите дело, – сказал Эрик, выходя вместе с Хьюго из комнаты и направляясь к лифту. – Знаете, если кое-что произойдет, а кое-что, наоборот, не произойдет, то эта тема может войти в послевоенный государственный план работ по атомной энергии.

Фабермахер покачал головой.

– Опыты уже ставились. Два года назад. Но я не могу спросить о результатах. Я даже не могу узнать, кто их делал. В общем масштабе работ это, конечно, только пустяковый побочный вопрос, возникавший и при других опытах, но все-таки он засекречен. А мне даже нельзя и поинтересоваться – на это посмотрят, как на шпионство, и никто мне ничего не скажет, ибо это было бы изменой. И вот уже два года, как моя работа закончена, а я даже не знаю, удачна она или нет. Может быть, когда-нибудь это же самое проделают за границей. Там нет такой маниакальной боязни, как здесь.

– Тони говорил мне, что завтра идет с вами к какому-то члену конгресса.

– Это будет уже третья попытка, – вяло сказал Хьюго. Они вошли в кабину лифта и молча спустились вниз. Выходя из лифта, Хьюго сказал: – Я уже не верю, что мне что-нибудь поможет.

Эрик ничего не ответил. Он попросил портье передать Сабине, что они ждут ее в ресторане. Усаживаясь за столик, Эрик поймал себя на том, что пристально разглядывает Хьюго. Что может привлечь женщину в этом старом седом человеке? Подвижность тонких губ, темные тени под глазами? Нет, не то. Так что же?

Эрик так и не нашел ответа, и ему стало не по себе. Это было выше его понимания, и он никогда не сможет совладать с этим. Хьюго, видимо, заметил его испытующий взгляд, и Эрик поспешно опустил глаза на карту меню. Он заказал завтрак и еще раз попытался воскресить в себе теплую дружескую симпатию к Хьюго и потребность поделиться с ним, которую он ощущал сегодня утром.

– Вы знаете, зачем я приехал в Вашингтон?

– Вы говорили что-то о Фоксе.

– Да, но не в нем дело. Видите ли, Хьюго, мне могут предложить…

– Расскажите мне о Фоксе. Мне ни о чем другом сейчас не хочется говорить, – перебил Фабермахер с несвойственной ему резкостью.

Поковыряв вилкой еду, он снова заговорил, и опять то и дело резкость пробивалась сквозь его спокойный и сдержанный тон, как подземные воды на поверхность.

– Итак, он умер. Я чувствую скорее облегчение, чем скорбь. Вы видели в нем трагического старика, недостаточно любившего свое дело. Вероятно, таким же считал себя и сам Фокс. Все это неправда. Он был человеконенавистником. Он был бациллоносителем и заражал людей. Апатия небезопасное качество, ею очень легко заразиться, особенно от человека с таким положением. Если бы он скрылся куда-нибудь в пустыню и там бы заживо разлагался, никто бы не пострадал. Но он оставался среди нас, и так как он был нашим руководителем, то мы все заражены этой проказой. Мне пришлось спасаться от него. Он погубил Тони, и даже вы не хотели возвращаться к нему, пока не почувствовали себя достаточно закаленным.

– Никогда я не был закаленным.

– Значит, вы до сих пор не понимаете, какую силу вам придала Сабина.

Эрик очень медленно перевел дыхание. Овладев собой, он холодно спросил:

– А чем же Фокс погубил Тони?

– Тем, что позволил ему метаться из стороны в сторону. Надо было либо заставить его работать, либо вышвырнуть вон. Но Фокс всегда говорил: не все ли равно? И когда кто-нибудь из нас так говорит, значит, и в нем сидит зараза. Это уже начинается разложение заживо. Я-то знаю, – убежденно сказал он, постукивая пальцем по столу. – Я по себе это чувствую.

– Да ведь не он же придумал эту фразу, – спокойно заметил Эрик. – И никого он не заставлял выводить из нее жизненную философию.

– Возможно, но благодаря своему авторитету он невольно внушал другим такое мировоззрение. Можно осквернить и поколебать любую веру, любые убеждения, если внушать человеку мысль: а не все ли равно? Возьмем хотя бы вас. Вы думаете, вы приехали бы в Вашингтон в погоне за местом в правительственной комиссии, о которой мне что-то говорил Тони, если бы не влияние Фокса? Когда вы размышляете об этой работе, разве вы не оправдываетесь в душе, разве не говорите: а не все ли, в конце концов, равно?

Как бы ни было справедливо это обвинение, тон Фабермахера разозлил Эрика.

– Неужели вы думаете, что я такой лицемер? – вспыхнул он. – Интересно, как вы оправдываетесь в душе, когда… – он остановился, увидев расширившиеся глаза Хьюго. «Чего он испугался? – подумал Эрик. – Разоблачения его тайны или моего справедливого, но смешного гнева?» Эрик сбавил тон и угрюмо продолжал: – Во-первых, никто пока не знает, какая это работа, поэтому рано еще порицать мои намерения. Завтра в это время я буду знать все. А до тех пор спорить бесполезно. И все-таки утром я позвонил вам, потому что мне хотелось поговорить с вами об этом. Был момент, когда на меня напал страх. Да, пожалуй, еще и сейчас мне страшно, но вы, Хьюго, мне помочь не сможете – вы напуганы гораздо сильнее, чем я.

Хьюго упорно не поднимал глаз.

– Не всегда я был таким, – тихо отозвался он. – И придет время, когда и вам будет так же страшно, как мне. Рано или поздно. Это неизбежно случается с каждым.

– Да, так было с Фоксом, – согласился Эрик. – Перед самым концом. На моих глазах. И тогда он уже не говорил «не все ли равно?» Однако именно в ту минуту он, несмотря ни на что, и доказал свою правоту.

– Значит, я не ошибся. Вы действительно ученик Фокса и хорошо усвоили его уроки.

Эрик скривил губы.

– Это правда, но я усвоил их тогда, когда он меньше всего думал о том, чтобы кого-нибудь учить.

Эрик вдруг увидел Сабину. Стоя в дверях, она оглядывала зал, ища его глазами. В записке он не сообщил ей, с кем он будет завтракать. Это вышло случайно, но Эрик все время помнил об этом, и теперь, когда предупредить ее было уже поздно, пожалел о своем упущении. Ему даже стало немного стыдно: ведь, в сущности, он хотел поймать ее врасплох и поглядеть, какое будет у нее лицо, когда она неожиданно увидит Хьюго. Только сейчас Эрик понял, что именно это и было его тайной целью, и теперь он твердо знал: он никогда не сможет сознаться, что прочел письмо.

Сабина, наконец, нашла его и, улыбнувшись, направилась к их столику. С чувством, далеким от любовной гордости, Эрик заметил, что мужчины оборачиваются и смотрят ей вслед. Она действительно хороша собой, думал Эрик, поднимаясь ей навстречу. Лицо ее светилось радостью – она приехала сюда, как на праздник. Сабина подошла прямо к Эрику; он не сомневался, что она еще не видела Хьюго.

Она подставила Эрику для поцелуя щеку, еще холодную от свежего воздуха. Хьюго тоже поднялся со стула. Эрик краешком глаза увидел его побледневшее лицо.

– Здравствуй, дорогая, – пробормотал Эрик. – Видишь, у нас гость.

Она быстро обернулась и несколько мгновений, не шевелясь, смотрела на Хьюго. Улыбка медленно исчезла с ее губ, а в глазах появилась грусть.

– Хьюго, – тихо сказала она. – Какой приятный сюрприз!

Она села за столик между Хьюго и Эриком, перекинула пальто через спинку стула и стала непринужденно рассказывать о своем путешествии. Хьюго сидел с таким торжественно-серьезным лицом, что Эрик избегал на него смотреть. Ему казалось, будто он подглядывает в щелку за человеком, не подозревающим, что он разоблачает свою сокровеннейшую тайну. К своему удивлению, Эрик чувствовал себя виноватым, а ведь он, как муж, должен был только возмущаться Хьюго. Но это было не так-то просто, потому что он слишком любил Хьюго, слишком большую жалость испытывал к нему и слишком хорошо помнил, как его самого когда-то неудержимо влекло к Мэри. Ему хотелось быть сейчас сильным и уверенным, а он оказался слабым и все же знал, что безнадежно падет в собственных глазах, если сию же минуту как-то не загладит свою уловку.