Скала прощания - Уильямс Тэд - Страница 156

Саймон смотрел на колышущиеся нити, где-то рядом нежно стонала горлинка. Он вдруг вспомнил о своей цели. Сколько времени он простоял здесь, как дурак? А что, если хозяин этого дома вышел куда-то по делам и вернется? Тогда поднимется такой шум, что его тут же поймают, как крысу.

Разозлившись на себя за опрометчивость, он поспешил обратно в лес. Он просто не рассчитал времени, вот и все. Еще час, и он Окажется за пределами города и за Летними воротами. Затем, воспользовавшись припрятанными с обильного стола принца продуктами, он возьмет направление на юг и придет к краю леса. Возможно, он умрет, пытаясь вырваться отсюда, как это обычно бывает с героями. С этим он уже был знаком.

Желание Саймона умереть геройской смертью как-то не возымело достойного воздействия на тонкие особенности Джао э-Тинукай. Когда он, наконец, выбрался из густых зарослей, солнце было далеко на западе, а он очутился по колено в золотистой траве перед величественной Ясирой, вставшей перед ним посередине открытого пространства, и он потрясение замер пред сверкающими, трепещущими крыльями пестрых бабочек.

Как это могло произойти? Он старательно следовал за течением реки, не терял ее из виду более чем на несколько мгновений, и она все время текла в одном и том же направлении. Солнце вроде бы тоже правильно двигалось по небу. Его путь в эту страну с Адиту навсегда запечатлен в его сердце — он не мог забыть ни малейшей подробности! И все же он потратил большую часть дня, чтобы пройти расстояния в несколько сот шагов.

Когда он понял это, силы оставили его. Он упал на теплую влажную землю и лежал, уткнувшись лицом в траву, подобно пораженному молнией.

В доме Джирики было много комнат, и одну из них он отдал Саймону. Сам принц большую часть времени проводил в покое с открытой стеной, где Саймон впервые увидел его по прибытии. Когда прошли первые недели его заключения, у Саймона вошло в привычку проводить там с Джирики каждый вечер, сидя на покатом склоне над водой и наблюдать, как свет постепенно сходит с небес, как удлиняются тени и темнеет остекленелый пруд. Когда последний луч заката угасал, пруд становился зеркалом, в лиловых глубинах которого расцветали звезды.

Саймон никогда раньше не вслушивался в звук наступающей ночи, но общество Джирики, часто безмолвное, научило его прислушиваться к песне цикад и лягушек, вслушиваться во вздохи ветра в ветвях и не принимать их за сигнал, что нужно глубже надвинуть шапку на уши.

Порой, погрузившись в этот исполненный умиротворения вечер, Саймон чувствовал, что находится на грани какого-то великого проникновения в тайну: возникало ощущение, что он перерос себя самого, поскольку он испытал, что значит жить в мире, которому безразличны города и замки и заботы тех, кто их построил. Иногда его пугала величина этого мира, бесконечность глубины вечернего неба с россыпью холодных звезд.

Несмотря на это, ранее незнакомое ему прозрение, он все-таки оставался Саймоном: большую часть времени он был просто в безнадежном отчаянии.

— Не может быть, чтобы он сказал это всерьез. — Он слизал с пальцев сок груши, которую только что съел, и нерешительно бросил огрызок на другой край лужайки. Рядом с ним Джирики вертел веточку, оставшуюся от его груши. Это было на пятнадцатый вечер пребывания Саймона в Джао э-Тинукай, или шестнадцатый? — Оставаться здесь, пока я не умру? Это безумие! — Он, конечно, не рассказал Джирики о своей попытке бежать, но не в силах был и притворяться, что доволен своим пленением.

Лицо Джирики приобрело выражение, которое Саймон научился распознавать как недовольное: слегка поджатые губы и несколько опущенные веки над раскосыми кошачьими глазами.

— Это мои родители, — произнес ситхи. — Это Шима'Онари и Ликимейя, предводители зидаия, и то, что они решили, так же неизменно, как круговорот времен года.

— Но тогда зачем ты привел меня сюда? Ты-то нарушил это правило!

— Никакое правило не было нарушено. По сути дела, — Джирики снова покрутил веточку в своих длинных пальцах, потом швырнул ее в пруд. Крошечный круг разошелся в том месте, куда она упала, — таков всегда был негласный закон, но это не то, что Слово Заповеди. Мы, Дети Рассвета, вольны делать, что хотим, если это не расходится со Словом Заповеди, — такова традиция. Но привести сюда смертного — значит вторгнуться в ту сферу, которая всегда разделяла наши народы с незапамятных времен. Я могу только просить твоего прощения, Сеоман. Это было рискованно, и я не имел права ставить на кон твою жизнь. Однако я пришел к выводу, что на этот раз — только на этот раз, имей в виду, — вы, смертные, возможно, правы, а мой народ неправ. Нарастающая зима угрожает гораздо большему, нежели королевствам судходайя.

Саймон откинулся на спину, глядя на разгорающиеся звезды. Он попытался заглушить чувство отчаяния, захлестнувшее его.

— А могут твои родители изменить свое решение?

— Могут, — медленно произнес Джирики. — Они мудры. Они были бы добры, если бы могли. Но не питай особых надежд. Мы, зидаия, никогда не торопимся с решениями, особенно трудными. У них на подобное решение могут уйти годы, а смертным этот срок кажется слишком долгам, Его трудно вынести.

— Годы! — Саймон был в ужасе. Он вдруг понял зверей, которые отгрызают собственную лапу, чтобы вырваться из ловушки. — Годы!

— Мне очень жаль, Сеоман, — голос Джирики звучал хрипло, как от боли, но его золотистые черты по-прежнему почти не выражали эмоций. — Есть один признак, но не слишком уповай на него. Бабочки остались.

— Что?

— Вокруг Ясиры. Они собираются, когда нужно принять важное решение. Они не улетели, значит еще не все решено.

— Что, например? — Несмотря на предостережение Джирики, сердце Саймона наполнилось надеждой.

— Не знаю, — он покачал головой. — Мне сейчас нужно оставаться в стороне. В данный момент я не являюсь любимцем своих родителей, поэтому мне нужно подождать, прежде чем снова идти к ним с уговорами. К счастью. Праматерь Амерасу, кажется, озабочена решением моих родителей, особенно отца. — Он сухо улыбнулся. — Ее слово много значит.

— Амерасу. — Саймону было знакомо это имя. Он глубоко вдохнул ночной воздух. Вдруг он все вспомнил: лицо, более красивое, хотя и более древнее, чем лица родителей Джирики, которые, казалось, не имели возраста. Саймон сел.

— Знаешь, Джирики, я видел ее лицо в зеркале. Амерасу, которую ты называешь Праматерью.

— В зеркале? В зеркале из драконьей чешуи?

Саймон кивнул.

— Я знаю, мне следовало пользоваться им, только чтобы позвать тебя на помощь, но то, что произошло… это было просто случайно. — Он продолжал описывать свою нечаянную встречу с Амерасу и это жуткое явление Утук'ку в ее серебряной маске.

Джирики, казалось, совершенно забыл о цикадах и их прекрасном пении.

— Я не запрещал тебе пользоваться зеркалом, Сеоман, — сказал он. — Что странно, так это то, что ты видел не простое отражение, а совсем иное. Это очень странно, — Он как-то по-новому взмахнул рукой. — Я должен поговорить об этом с Праматерью. Очень странно.

— Можно мне с тобой? — попросил Саймон.

— Нет, Сеоман Снежная Прядь, — улыбнулся Джирики. — Никто не ходит навещать Амерасу, Рожденную на Корабле, без ее приглашения. Даже Корень и Ветвь, которых ты назвал бы ее ближайшей родней, должны уважительно просить о такой милости. Ты не представляешь, как удивительно, что ты видел ее в зеркале. Ну с тобой и хлопот, дитя человеческое!

— Хлопот? Со мной?

Ситхи рассмеялся.

— Я имею в виду твое присутствие. — Он легко коснулся плеча Саймона. — Таких еще не бывало, Снежная Прядь. Ты невиданный и непредсказуемый. — Он встал. — Я начинаю действовать. Мне и самому надоело безделье.

Саймон, который всегда ненавидел ожидание, остался один у пруда, наедине с цикадами и недосягаемыми звездами.

Все казалось таким странным. Только что он боролся за жизнь, может быть, за выживание всего Светлого Арда, боролся с усталостью, черной магией и неравными противниками; через мгновение его хватают и переносят из зимы в лето — из ужасной опасности в скуку.