Скала прощания - Уильямс Тэд - Страница 159

— Это-то обязательно. Но Торн не является мечом Джошуа. Я даже не имею уверенности, что он предназначается ему. — Он встал и взял в руки длинный сверток, прислоненный к дереву. — Я вообще не имею знания, для чего он предназначен, — Бинабик развернул клинок, обнажив его темную поверхность. — Видишь? — спросил он, поднимая сверток. — Сейчас Торн полагает, что его может понести даже маленький тролль.

— Не говори о нем, как о живом, — заметил Слудиг, быстро осенив себя знаком древа. — Это противно природе.

Бинабик посмотрел на него.

— Он, с очевидностью, не полон такой жизнью, как медведь, птица или человек, но в нем имеется нечто, превышающее металл. И ты имеешь известность об этом, Слудиг.

— Может быть, это и так. — Риммерсман нахмурился. — Да нет, же, проклятие, я знаю, что это так. Вот почему я не люблю об этом говорить. Мне снятся сны о пещере, где мы его нашли.

— В этом нет большого удивления для меня, — тихо промолвил тролль. — Это было страшное место.

— Но дело даже не в месте, даже не в черве или в смерти Гримрика. Мне снится этот проклятый меч, человечек. Он там лежал среди костей, как будто поджидал нас. Холодный-холодный, как змея в своей норе…

Слудиг замолк. Бинабик внимательно смотрел на него, но ничего не говорил.

Риммерсман вздохнул:

— Мне все равно непонятно, какой прок от него Джошуа.

— Я вместе с тобой не имею такого знания, но этот меч обладает очень великой силой. И мы имеем должность сохранять это в памяти. Смотри на него, Слудиг. Мы слишком очень много размышляли о своих трудностях и потерях, и почти забывали о Торне. А ведь он — персонаж легендарности! Имеется вероятность, что это самое великое оружие, когда-либо созданное в Светлом Арде, и могущественность его сильнее власти копья Ойндут, принадлежавшего Эрну, или пращи Чукку.

— Может, он и могущественный, — проворчал Слудиг, — но у меня сомнения насчет того, приносит ли он удачу. Сира Камариса он не спас.

Бинабик как-то таинственно улыбнулся:

— Когда рыцарь сваливался в залив Ферракоса, меч не плавал с ним. Все это мы слышали в рассказе шуга Таузера. В этом заключается причина, почему мы обнаружили его на Драконьей горе. Иначе он лежал бы на океанском дне вместе с сиром Камарисом.

Ветер пронзительно выл, сотрясая ветви над их головами. Слудиг переждал какое-то время, потом придвинулся поближе к уютному костру.

— Как мог такой великий рыцарь свалиться за борт? Дай Бог мне умереть более достойным образом, в разгаре битвы. Это еще раз доказывает, хоть у меня и так нет сомнений, что судно — вещь крайне ненадежная.

Улыбка Бинабика стала шире:

— Неужели я слышу слова потомка величайших в мире мореплавателей? — Выражение его лица стало серьезным. — Однако следует сказать, что некоторые питают сомнения в этом, что его смыло волной. Некоторые утверждают, что он сам потоплял себя.

— Что? Именем Узириса, с чего это вдруг он мог сделать такое? — Слудиг в негодовании ткнул палкой в костре.

Тролль пожал плечами:

— Это просто разговоры, но я всегда стараюсь обратить свое внимание к этим вещам. Кинкипа! Большая жалость, что я не имел времени читать их еще немного снова! Вот, например, он повествует в истории Престера Джона, что сир Камарис во многом имел одинаковость с нашим принцем Джошуа. Он был человек меланхолический. Он также питал восхищение к королеве Джона Эбеке. Король Престер Джон сделал Камариса ее особым защитником. Когда Роза Эрнисадарка, как ее многие именовывали, умерла, рождая Джошуа, Камарис, говорят, получил сильное огорчение. Он имел странное поведение, начал обвинять вашего Бога и небеса, оставил меч и доспехи, как человек, решивший служить Господу, или как некто, решивший расстаться с жизнью. Он направлялся в свой дом в Винитте после посещения в качестве паломника Санкеллана Эйдонитиса. Во время бури его проглотил океан у острова Хач.

Бинабик наклонился и достал обернутых листьями птиц из огня, стараясь не обжечь свои короткие пальцы. Огонь трещал, а ветер выл, не умолкая.

— Да, — произнес Слудиг наконец, — то, что ты рассказал, только укрепило меня в решении избегать по возможности сильных мира сего. Кроме герцога Изгримнура, у которого трезвая голова на плечах, остальные все с заскоками и глупы, как гуси. Твой принц Джошуа, прости меня, среди них первый.

Бинабик снова улыбнулся:

— Он не есть мой принц Джошуа, во-первых; во-вторых, он и вправду с заскоками, как ты выразился. Но он неглуп. Совсем неглуп. И он — имеется такая вероятность, — наша последняя надежда остановить надвигающуюся бурю. — Затронув неприятную тему, тролль занялся ужином. Он протянул одну из дымящихся птиц риммерсману. — На, поешь. Может быть, гюнам нравится холод, и они оставят нас в покое. Тогда нам удастся выспаться.

— Это нам просто необходимо. Предстоит еще долгий путь, прежде чем мы отдадим этот чертов меч.

— Мы имеем обязательность это сделать в память о тех, кто погиб, — сказал Бинабик, вглядываясь в чащу, — мы не можем позволять себе не выполнять задания.

Пока они ели, Кантака встала и прошлась по лагерю, внимательно прислушиваясь к завыванию ветра.

По всей Белой пустыне яростно бушевала метель. Снег, гонимый воющим ветром, был готов сорвать кору с деревьев вдоль потрепанной северной опушки Альдхортского леса. Огромная гончая, совершенно не обращая внимания на такую недружелюбную погоду, легко скакала навстречу слепящим порывам ветра и снега, ее каменные мускулы играли под гладкой шкурой. Когда собака поравнялась с Ингеном, Королевский Охотник полез за пазуху и достал кусок обгрызенного высохшего мяса, на конце которого было что-то, подозрительно напоминающее ноготь. Белая гончая расправилась с ним в секунду, затем остановилась, вглядываясь в темноту, ее затуманенные глазки горели желанием снова пуститься в путь. Инген почесал у нее за ушами, его рука в рукавице скользнула по крутым мышцам челюстей, способных раздробить камень.

— Да, Никуа, — шепнул охотник, голос глухо отдавался в его шлеме. Глаза его были так же полны нетерпения, как и у гончей. — Ты взяла след, ты чуешь, а? Как будет гордиться нами Королева! Имя мое будет восславляться, пока солнце не сгниет и не почернеет, скатившись с неба.

Он приподнял забрало и подставил лицо резкому ветру. Он был так же уверен в том, что добыча ждет его впереди и что он неумолимо приближается к ней, как в том, что где-то вверху, за этой тьмой, сверкают холодные звезды. В тот миг он не чувствовал себя крепким неутомимым гончим псом, который был его знаком и чья оскаленная морда украшала его шлем. Нет, он был более изощренным, по-кошачьи хитрым хищником, созданием, исполненным свирепости, но способным действовать неслышно, крадучись. Он чувствовал на лице своем леденящую ночь и твердо знал: ничто в подлунном мире не может укрыться от него надолго.

Инген Джеггер вытряхнул из рукава хрустальный кинжал и пристально посмотрел на него, как в зеркало, способное дать его отражение, отражение того Ингена, который когда-то страшился смерти и неизвестности. Уловив дерзкий луч звезды или луны, мерцающий клинок вспыхнул холодным голубым пламенем, резьба на нем зазмеилась под пальцами. Он достиг всего, о чем мечтал, и даже большего. Королева в серебряной маске поставила перед ним задачу, которая была достойна легенды. Он близок к свершению — эта уверенность заставила его содрогнуться, и Инген снова упрятал кинжал в рукав.

— Вперед, Никуа, — шепнул он, словно невидимые звезды, подслушав, могли выдать его. — Пора настигнуть добычу. Быстрей вперед! — Инген вскочил в седло. Его застоявшийся конь встрепенулся, пробуждаясь.

Снег метался в пустынной ночи, там, где за миг до того стояли конь, человек и собака.

День угасал, полупрозрачные стены дома Джирики постепенно темнели. Адиту принесла ужин из фруктов и теплого хлеба в комнату Саймона — добрый жест, который он оценил бы еще более, если бы она сама не осталась, вызывая тем его раздражение. Не то чтобы Саймону не нравилось ее общество или его не восхищала ее экзотическая красота: пожалуй, именно красота и неосознанное бесстыдство девушки волновали его, не давая сосредоточиться на таком повседневном занятии, как еда.