Скала прощания - Уильямс Тэд - Страница 162

Саймон поднял голову.

— У вас было два сына, — молвил он тихо. Он понял, почему ее голос кажется таким знакомым. — Один из них ушел.

Лицо Амерасу стало жестче:

— Они оба ушли. Что ты рассказывал ему, Джирики? Эти рассказы не для маленьких сердец смертных.

— Я ничего ему не говорил. Праматерь.

Она жадно наклонилась к Саймону.

— Расскажи мне о моих сыновьях. Какие легенды тебе известны?

Саймон проглотил ком в горле:

— Одного сына ранил дракон. Ему пришлось уйти. Он был обожжен, как я. — Он прикоснулся к шарму на щеке. — Второй… второй — Король Бурь, — прошептав эти последние слова, Саймон огляделся вокруг, как будто что-то могло появиться из теней. Но стены поскрипывали, и вода капала по-прежнему — вот и все.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я слышал во сне ваш голос, — Саймон поискал подходящие слова. — Ваш голос звучал в моей голове очень долго, пока я спал.

Лицо ситхи помрачнело. Она воззрилась на него так, будто что-то, таившееся в нем, ее пугало.

— Не бойся, дитя человека, — проговорила она, наконец, протягивая к нему стройные руки. — Не бойся. И прости меня.

Прохладные сухие пальцы Амерасу коснулись лица Саймона. Свет заструился, как проблески молний, затем затрепетал и угас, погрузив комнату в полный мрак. Прикосновение стало жестче. Темнота зазвучала.

Он не ощутил боли, но Амерасу как-то проникла в его голову — это было мощное присутствие, так прочно связанное с ним в этот момент, что он почувствовал себя пугающе открытым, обнаженным больше, чем просто при физической наготе. Ощутив ужас, охвативший юношу, она успокоила его, нежно обняв его внутреннюю сущность, как испуганную пташку, и он перестал бояться. И тогда Праматерь стала перебирать его воспоминания, делая это нежно, но целенаправленно и тщательно.

Головокружительные обрывки мыслей и снов замелькали, подобно лепесткам цветов во время бури: Моргенс и его бесчисленные книги, поющая Мириамель, казалось бы бессмысленные отрывки разговоров, когда-то звучавших в Хейхолте. Ночь на Тистеборге и ужасный серый меч растеклись по его мозгу темным пятном, за этим последовала серебряная маска Утук'ку и три меча из его видения, дом Джулой, толстушка Схоуди и существо, хохотавшее в пламени костра во дворе, на смену ему пришло безумие Драконовой горы и бесстрастные глаза огромного белого червя Игьярика. Там же был и Торн — черный рубец на светлом фоне воспоминаний. Когда все это проходило перед мысленным взором, Саймон снова ощутил ожог от крови дракона и страшное чувство прикованности к вращающемуся миру, головокружительную широту надежды и боли всего живого. Наконец эти картины исчезли, как обрывки сна.

Свет медленно зажегся. Голова Саймона покоилась на коленях у Джирики. Шрам на щеке пульсировал.

— Прости меня. Праматерь, — обратился к ней Джирики каким-то далеким голосом, — но было ли это необходимо? Он и так сказал бы тебе все, что ему известно.

Амерасу долго молчала. Когда она снова заговорила, это стоило ей большого усилия. Голос ее казался более старческим, чем вначале:

— Он не смог бы рассказать мне всего. Ивовый Прутик. Он даже не осознает, что ему известно то, что для меня важнее всего. — Она перевела взгляд вниз, на Саймона, лицо ее было исполнено усталой доброты. — Мне действительно очень жаль. Мне не следовало так мучить тебя, дитя человеческое, но я стара и напугана, и у меня осталось мало терпения. Но теперь я испугана больше, чем когда-либо.

Она попыталась выпрямиться. Джирики протянул ей руку, чтобы помочь, и она неуверенно встала со стула и исчезла в тени. Через мгновение она вернулась с чашкой воды, которую поднесла к губам Саймона. Он жадно выпил. Вода была холодной и сладковатой с легким привкусом древесины и земли, словно ее зачерпнули из полого ствола дерева. В этом белом одеянии, подумал Саймон, Амерасу похожа на бледную и излучающую сияние святую с церковной фрески.

— Что… вы сделали? — спросил он, садясь. В ушах у него звенело, а перед глазами мелькали черные точки.

— Узнала то, что мне было нужно, — сказала Амерасу. — Я знала, что видела тебя в зеркале Джирики, но считала, что это просто неудачная случайность. Дорога снов сильно изменилась за последнее время. Она стала неясной и непредсказуемой даже для тех, кто привык ходить по ней. Теперь я вижу, что наша первая встреча не была случайностью.

— Ты имеешь в виду, что твоя встреча с Саймоном была кем-то предрешена. Праматерь? — поинтересовался Джирики.

— Нет. Я просто имею в виду, что границы между мирами, теми и нашими, начали стираться. Кто-то, подобно этому юноше, которого тащат в разные стороны, оказывается невольно или по чьему-то трудно объяснимому умыслу вовлеченным в важные и опасные связи между миром сна и бодрствования… — Она замолкла, осторожно усаживаясь, прежде чем продолжить. — Это так же, как если бы он жил на краю огромного леса. Когда деревья начнут разрастаться за опушку, первым ощутит это его дом, когда их корни полезут через его порог. Когда проголодаются лесные волки, они придут выть именно под его окно.

Саймон попытался заговорить.

— Что вы узнали… из моих воспоминаний? О… об Инелуки?

Лицо ее стало непроницаемым.

— Слишком многое. Думаю, теперь мне ясен жуткий и тонкий план моего сына, но я должна еще подумать. Даже в этот час мне не следует пугаться настолько, чтобы принимать опрометчивые решения. — Она поднесла руку ко лбу. — Если я права, то опасность страшнее, чем мы предполагали. Мне следует поговорить с Шима'Онари и Ликимейей. Я очень надеюсь, что они меня услышат и что еще не поздно. Возможно, мы начнем копать колодец, когда наши дома уже будут объяты пламенем.

— Мои отец и мать должны послушаться, — заверил Джирики. — Всем известна твоя мудрость. Праматерь.

Амерасу грустно улыбнулась:

— Когда-то женщины Дома са'Онсерей были хранителями законов. Последнее слово оставалось за самой старшей в доме. Когда Дженджияна из рода Соловьев видела, как следует сделать что-нибудь правильно, она говорила об этом, и все так и делали. Но со времени Побега все изменилось. — Рука ее затрепетала в воздухе, как взлетающая птица. — Я уверена, что твоя мать прислушается к голосу разума. Твой отец хорош, но в некоторых отношениях он еще более старомоден, чем я. — Она покачала головой. — Простите меня, я очень устала, и мне о многом нужно подумать. Иначе я бы так неосмотрительно не говорила, особенно в присутствии этого мальчика. — Она вытянула руку в сторону Саймона, легонько коснувшись его щеки кончиками пальцев. Боль старой раны улеглась. Увидев ее серьезное лицо и осознав, какой груз ей приходится нести, он поднял руку и почтительно коснулся ее руки.

— Джирики правду сказал тебе, дитя человека, — произнесла она. — На горе или на радость, но ты действительно отмечен. Я сожалею только, что не могу дать тебе какого-нибудь слова, которое помогло бы тебе в пути.

Свет снова угас. Саймон позволил Джирики вывести себя наружу.

Глава 26. НАРИСОВАННЫЕ ГЛАЗА

Мириамель облокотилась о перила, следя за суетой на пристани. Винитта не был большим островом, но здешний дом Бенидривинов дал Наббану двух последних императоров и трех герцогов при короле Престере Джоне. Остров был также родиной легендарного Камариса, но даже такому славному рыцарю было отведено лишь второе место в блестящей истории Винитты, пестрящей именами героев. Порт всегда был оживленным, а теперь, когда Бенигарис занимал герцогский трон, Винитта получила огромные преимущества.

Аспитис Превис и капитан отправились в город, чтобы уладить свои дела. В чем они состояли, Мириамель не имела представления. Граф дал понять, что должен выполнить какое-то важное поручение самого Бенигариса, — это все, что он смог сообщить ей. Аспитис велел Мириамели и Кадраху оставаться на борту, ибо, как он уверял их, порт — не место для благородной дамы, а у него нет возможности выделить им даже двух вооруженных солдат, так как все его стражники будут заняты выполнением важных поручений.