Банкир - Уоллер Лесли - Страница 96

— Почему такая задержка? — спросил Палмер, изо всех сил сдерживая себя.

— Вуди, миленький, — начал Бернс тем тоном, который газета «Нью-Йоркер» назвала «жалобным воем муэдзина». — Я так расстроен, что у меня просто сосет под ложечкой. Тут сейчас трое парней, от которых зависит моя важнейшая сделка. Мы проводим абсолютно закрытое совещание начистоту по вопросу об изменении некоторых важнейших расценок. Я просто заскочил в другую комнату, чтобы позвонить вам. Но честно, Вуди, я приду самое позднее к 9.30.

— Меня устраивает завтра в 9 утра, — холодно сказал Палмер.

— Тогда и побеседуем. Вы мне объясните, какая из сделок важнее, чем операции «Юнайтед бэнк». — Он медленно опустил трубку на рычаг.

— 20° ниже нуля на телефонной линии, — пробормотала Вирджиния.

— Черт бы его побрал! Но главное, я не верю ему. Почему бы это?

— Потому что у Мака есть привычка врать. Сейчас он, может быть, и не врал. Но вы правы, когда сомневаетесь.

Они немного постояли, задумавшись. Вдруг Палмер осознал, что держит ее за руку.

Он начал было разжимать пальцы, но тут же испугался, что движение слишком явное.

— Ладно, — услыхал он. — Можете отпустить мою руку.

— Что?

Она повернулась, чтобы лучше видеть его в сгущающихся сумерках.

— Ничего, — сказала она, шагнув к окну и тем самым освободив свою руку. — Ничего.

Он наблюдал за смутными очертаниями ее силуэта на фоне вечернего неба. Сумерки, мерцающие слабым светом, сделали ее выше, чем когда она стояла рядом с ним. Он подошел к ней.

— Вы должны понять, — сказал он, глядя не на нее, а в окно, — что чикагцам не хватает светского лоска.

— Мне кажется, им многого не хватает.

— Например?..

Он услышал ее медленный вдох. — Сердца, — наконец произнесла она.

— Нам отпущена обычная норма.

— Не более. Но некоторые из вас, кажется, не ощущают и этого.

— Вы так считаете потому, что я был холоден с Бернсом?

— Вовсе нет. — Она наклонилась вперед, ее высокий лоб прислонился к оконному стеклу. — Иногда я думаю, что вы таким и должны быть, чтобы добиться успеха в Нью-Йорке.

— Теперь я уже совершенно ничего не понимаю.

— Посмотрите на реку, — сказала она. — Все так и сверкает. Темные, быстрые, скрытые течения, коварные подводные камни и неведомые извилистые проходы между ними. Временами мне кажется, что вы можете преуспеть в этом городе, лишь обладая холодным бронированным сердцем.

— Я давно не видел своих рентгеновских снимков, но…

Долгое время оба молчали.

— Зато я вижу, — наконец сказала она. — Внутри вас какая-то смесь разных людей. Получается нечто вроде двойной экспозиции. Там есть горячий человек и холодный.

— В каждом так.

— Правда?

— Думаю, да. — Он слегка повернулся к ней и с удивлением увидел, что она пристально за ним наблюдает. — Горячий человек вовлекает тебя в беду. Холодный помогает из нее выбраться.

— В беду?

Он сделал неопределенный жест:

— Осложнения. Противоречия. Затруднения.

— Это не беда, — мягко возразила она, — это просто жизнь.

— Если вы правы, то жизнь — препротивная штука.

— Так и есть.

— Беспорядочная, — добавил он.

— Очень.

— Весьма унылая.

— Всегда.

— Трудно поверить, — сказал он. — Это… это…— Он опять сделал неопределенный жест и ощутил, что в темноте коснулся ее руки. Затем почувствовал, как ее пальцы взяли его руку.

— Обескураживающая, — сказала она.

«Должен я держать ее руку или отпустить? Отпустить ее быстро, будто горячую картошку, или сделать это медленно? Тем двоим внутри меня ничего на ум не приходит, но самое интересное, что ум здесь ни при чем», — подумал Палмер.

— В это тоже трудно поверить, — сказал он вслух.

— Вы не легко поддаетесь эмоциям, не так ли?

— Вообще никогда не поддаюсь, — поправил он ее.

— Неужели никогда?

Он негромко рассмеялся: — Я очень сожалел о тех редких случаях, когда это со мной приключалось.

— Это ужасно.

Даже в темноте он увидел, что она повернулась и взглянула ему прямо в лицо. Огни моста за окном зажгли в ее глазах маленькие искорки.

— Может быть. Но это правда.

— Такого убийственного признания мне еще никогда не приходилось слышать.

— Меня вообще-то в любое время трудно назвать весельчаком. А сейчас я, наверно, в своей наихудшей форме. Не люблю, чтобы надо мной кто-нибудь стоял, тем более Мак Бернс.

— А что вы любите? — неожиданно спросила она.

— Мир и покой. Порядок.

Она кивнула. «Чудесно, спокойно и тихо в могиле, но думаю, вас там никто не обнимет», — процитировала она.

Он вздохнул.

— Сегодня целый день меня изводят штампами. А теперь еще и вы цитируете Марвелла.

— Для меня это никогда не было штампом.

Он услышал, что ее обычный низкий голос стал еще ниже, и понял, что был жесток.

— Я не хотел…

— Знаю, — успокоила она его. — Но что бы ни имел в виду Марвелл, я думала именно так. — Она глубоко вздохнула:— Я процитировала это в наставление вам, а не себе.

Он почувствовал слабую дрожь ее руки.

— Не мое дело читать наставления. По идее я должна выслушивать их, не так ли?

— Завтра. В девять утра. — Он слегка сжал ее руку. — Вы будете там для украшения. Кому я действительно собираюсь читать наставление, так это Бернсу.

— Спасибо. — Она минуту помедлила. — Вы всегда так педантичны в обращении с людьми? Вроде первоклассного шахматиста, точно знающего ход каждой фигуры на шахматной доске?

— Не всегда.

— Лишь в том случае, когда удается избежать эмоций? — спросила она, как бы поддразнивая.

Он почти отбросил от себя ее руку.

— Хватит, — резко сказал он. — Вы пытаетесь использовать свое женское обаяние.

— Да.

— Вот уже несколько минут.

— Простите. — Она отошла от него. — Уже поздно. Пошли по домам.

В комнате было темно, а город за окном казался очень далеким. Его охватило острое чувство одиночества. Она касалась только его руки, но, когда отошла, он почувствовал себя совершенно покинутым. И вот теперь они уходят.

— Нет, — сказал он. — Простите меня. Это говорил холодный человек.

Она не двинулась, не моргнув глазом.

— А что говорит горячий человек?