Жизненная сила - Уэлдон Фэй - Страница 6

Наступило летнее утро, время пить кофе. Розали подкатила детскую коляску к парадному крыльцу дома Лесли и Джослин Бек. Пятнадцатимесячная Кэтрин, непризнанное дитя Лесли Бека, сидела в коляске, из которой уже выросла. Величественная магнолия в палисаднике стояла в цвету. Розали не сомневалась, что все обитатели дома счастливы: в 1974 году драмы и ужасы большого мира оказывали на семейную жизнь меньше влияния, чем теперь. В девяностых годах люди открывают дверь заплаканными, и если спросить, в чем дело, услышишь: «Я смотрел новости». А раньше было иначе. Наверное, в мире стало слишком много видеокамер.

Ротуэлл-Гарденс — ряд из двенадцати внушительных домов конца викторианской эпохи вдоль приятно затененной деревьями улицы, которая ответвляется от Ротуэлл-лейн и снова соединяется с ней, захватывая при этом узкую полоску земли. Стоимость домов постоянно растет — покупателям нравится обилие зелени. (Не забывайте, я пишу это в офисе агентства, торгующего недвижимостью, потому меня и занимают такие подробности.) В семидесятые годы Ротуэлл-лейн была средоточием магазинов — на ней выстроились маленькая бакалея, аптека, магазины скобяных товаров и канцелярских принадлежностей, антикварная лавка, мастерская по ремонту обуви и так далее. Теперь, конечно, все изменилось. Налоги разорили эти полезные заведения и их приветливых хозяев, появились магазины, торгующие сантехникой и нижним бельем. (Мэрион утверждает, что их не облагают налогом — иначе они давным-давно стали бы убыточными.) Теперь обитателям улиц, начинающихся с Ротуэлл — и Кресент-, приходится таскаться за всякой мелочью в Сенсбери и Кэмден-Таун, лавировать в потоке транспорта и задыхаться от выхлопных газов, обходить нищих и бродяг Кэмдена, испытывая угрызения совести.

Особняки Ротуэлл-Гарденс внушали преданность и любовь, но мало-помалу все мы переселились на новые места: Сьюзен и Винни первыми перебрались в Ричмонд, за ними последовали Розали с Уоллесом и мы с Эдом. Только Лесли Бек остался на прежнем месте, не в силах расстаться с недвижимостью — ради нее он женился и подличал, страдая вместе с ней от гроз, засоров водосточных труб, древоточцев и отчаяния. (Если рушится дом, то по какой-то необъяснимой причине терпит крах и его владелец. В «Аккорд риэлтерс» знают об этой примете, но редко упоминают вслух.) Двенадцатый дом по Ротуэлл-Гарденс теперь стоит миллион фунтов — конечно, если Лесли удастся найти покупателя. Много ли он выиграет, продав дом, — это уже другой вопрос. Насколько мне известно, дом можно заложить с учетом нынешней стоимости. В восьмидесятых, в период повышенного спроса на недвижимость, строительные компании и банки зачастую чрезмерно завышали цену домов, наводя их владельцев на мысль о том, что тот, кто ссужает деньги, поступает благоразумнее тех, кто берет ссуды, но в конце концов и те и другие раскаялись в содеянном.

Супруги Бек, самые состоятельные из нас, к тому же живущие в самом большом и удобном доме, имели полное право относиться к нам покровительственно. Само собой, нас это раздражало. Мы с Розали жили на Брамли-Террас, за утлом, — на тихой улочке, застроенной в двадцатых годах XIX века высокими, одинаковыми, как близнецы, домами. И все-таки однажды, проходя по улице, где мы жили раньше, я с радостью, а не с досадой убедилась, что эти дома остались невредимы. Теперь они стоят почти полмиллиона фунтов (если найдется покупатель) — на треть дешевле, чем особняки на Ротуэлл-Гарденс, однако это реальная цена, их содержание обходится дешевле, и жить в них проще — при условии, что вы привыкли бегать вверх-вниз по лестницам. В шестидесятых годах такие пары, как мы с Эдом — он работал младшим редактором в издательстве, а я — в редакции «Спутника покупателя», — легко могли позволить себе купить дом на Брамли-Террас, несмотря на то что я лишилась работы, потому что уделяла ей гораздо меньше внимания, чем детям.

Решив устроить экскурсию в прошлое, я взяла с собой Кэтрин, дочь Розали. Мне казалось, ей будет приятно увидеть место, где она провела первые годы жизни, улицы, на которых она играла. В семидесятые годы девочек еще отпускали играть на улицах. Кэтрин заявила, что все вокруг кажется ей незнакомым, а потом опустилась на колени.

— Ты молишься? — в тревоге спросила я, но она просто попыталась стать меньше ростом, проверить, узнает ли она улицу, если увидит ее под другим углом. И улица действительно стала узнаваемой — по крайней мере так утверждала Кэтрин.

— Ты помнишь, была ли ты счастлива? — допытывалась я. В конце концов, все мы хотим, чтобы наши дети с радостью вспоминали свое детство, и хотя многие из них постоянно жалуются, мы тут ни при чем, клянусь вам.

— Только когда я не слишком задумывалась, — ответила Кэтрин, и я принялась гадать, что еще могли сделать Розали и Уоллес, чтобы ей жилось лучше. — Я всегда чувствовала себя кукушонком в чужом гнезде, — объяснила она.

Так кто же мы такие, если не учитывать статистические данные? Согласно исследованиям совместимости тканей, каждый седьмой из нас ошибается, называя своим отцом чужого человека. Прибавьте к этому обычные разновидности темперамента, интеллекта, эстетических представлений, и вы перестанете удивляться тому, что многие из нас ощущают себя кукушатами, которым неуютно в гнезде, где они очутились.

Розали и Уоллес жили за углом, в доме номер семь по Брамли-Террас. На их стороне улицы при домах не было садиков — эти участки земли отошли к большим особнякам Ротуэлл-Гарденс в конце XIX века. На нижние ветки яблонь Брамли, прежде составлявших огромный сад, благодаря которому улица и получила название, теперь вешали качели для детей из особняков Ротуэлл-Гарденс. Детям богачей привольно живется всюду — об этом заботятся их родители. Уоллес взбирался на горы и подолгу не бывал дома. Розали растила детей и изредка реставрировала старинный фарфор. «Брамли» — сорт крупных зеленых кисловатых яблок, которые разбухают при приготовлении; из них получается отличная начинка для пирогов. Фактические сведения легко выуживать из памяти, а эмоции, под которыми я подразумеваю чувства и реакции, — гораздо труднее.