Умножающий печаль - Вайнер Аркадий Александрович - Страница 57

— Уточни, — смирно попросил я.

— А чего тут непонятного? Их миллиарды ведь не с неба упали. У них нехорошее, стыдное прошлое… У всех магнатов одна общая мечта — сохранив деньги, начать все с чистого листа. — Лена затянулась сигаретой и выкинула окурок в окно.

Я механически заметил:

— Во Франции за это дают пятьсот франков штрафа…

— И правильно! Когда у нас будет чистота, как во Франции…

— Твой папаня давно в правительстве? — перебил я ее.

— По-моему, всегда, — сообщила Лена. — Кроме крикунов и воров, кто-то должен хоть немного работать. Мой старик — классный специалист. И большой хитрец…

— Ага, понятно… И сколько годочков этому дедугану натикало?

— Сорок восемь, — бросила Лена и предложила:

— Да не думай ты об этом, у тебя комплекс возникнет! Ты еще молодой…

Я положил ей руку на плечо, мягкое, нежное. Это, наверное, называется «слабое девичье плечо».

— Я в детском саду пел народную песню — «поедем, красотка, катасса…».

— Видишь, не прошло и тридцати лет, как все сбылось, — объяснила Лена и подмигнула мне. — Главное — не суетиться! Все придут сами и все предложат…

— Да, все сбылось… Случайно пришли и предложили сами. Больше, чем просил, — кивнул я. — Ты мне очень нравишься. И я тебя боюсь…

— А вот это — зря!

— Ничего не поделаешь — я от природы тугодум, самоед и сильно трусоват. Поэтому возник у меня вопрос… — медленно, как бы нерешительно сказал я.

— Спроси! Смогу — отвечу!

— Зачем Серебровский подставил мне тебя?

Лена нервно щелкнула зажигалкой, закурила снова, после паузы, тщательно обдумывая слова, довела до сведения:

— Для надежности. Наш босс предпочитает систему двойных перестраховочных гарантий.

— Это более-менее понятно. А тебе-то это зачем? — допытывался я.

— Спрашиваешь — зачем? — Лена повернулась и внимательно посмотрела мне в лицо.

— Але, ты смотри на дорогу! — заорал я в панике. — Он тебе наверняка не велел убивать меня в автокатастрофе…

— Не велел. Да я бы и не послушалась… Я ведь согласилась сначала из любопытства. А потом, как говорит наш босс, возник внесистемный разрушительный фактор…

— Я тебе, наверное, понравился? — иронически спросил я.

— Понравился! Ты мне, придурок, действительно очень понравился!

Когда-нибудь ты поймешь, что это самое главное… Что это в тысячу раз важнее злых и опасных глупостей, которыми ты занимаешься…

КОТ БОЙКО: ПРОЕЗД

Я — человек серьезный, на пустяки не меняюсь! Поэтому я и выбрал самый большой жилой дом старой Москвы на Сретенском бульваре — «Дом России». Как в любимой советской песне — «столица мира, сердце всей России».

Целый квартирный комплекс, занимающий два квартала, построили на одном из семи московских холмов. И открывается с крыши дома панорама всего центра города — на все стороны света. Меня, конечно, не интересуют все стороны света, я вам не путешественник Юрий Сенкевич. Мне интересно, как добраться до сердца всей «РОСС и Я».

Я привольно разлегся на кровле машинного отделения лифтовой шахты с секундомером и оптическим прицелом, снятым с карабина. В окуляр прицела был хорошо виден поток автомобилей, мчащихся мимо холдинга «РОСС и Я», я непрерывно засекал на хронометре скорость их движения. Некоторые машины притормаживали у высоких железных ворот бокового въезда во внутренний двор, водители предъявляли пропуска охране — огромные створки раздвигались и проглатывали лакированные пончики авто.

— Семь секунд с четвертью, — бормотал я вслух, поглядывая на циферблат, и снова приникал к окуляру — в черном ниточном перекрестии прицела появлялась следующая машина, смутно угадывались силуэты людей в кабине, бликующие на солнце бронированные стекла лимузинов. Расстояние до цели очень даже немалое — 900 метров, около километра. Н-да, верста для приличного выстрела — дистанция серьезная. Эх, не тем я занимался в молодости! Надо было стрелять по бегущему оленю. Или по кабану.

Глядя в прицел, я развлекал себя, тихонько напевая песенку из старого кино:

— …Вот пуля пролетела — и ага!…

Я лежал в тени громадного рекламного биллборда — стальная решетчатая конструкция у самого края крыши завлекала призывом: «СОНИ — наш мир красочней». Я бы хотел, чтобы он был не красочней, а прочнее — к решетке я прикрепил блок, через который пропустил нейлоновый трос. На одном конце — петля-беседка, а другой уходил вниз, за парапет, туда, где Карабас привязал его к буксирной лебедке своего рыжего «ровера».

Ветерок трепал локоны моего парика, они мешали мне маркировать цель. Я содрал парик с головы и засунул в карман — тут, надеюсь, мной любоваться некому.

Сделал следующую засечку времени на секундомере, и со стороны Садового кольца появился кортеж Хитрого Пса — тяжелый «мерседес», замкнутый впереди и сзади черными джипами. Пульсирующий сине-фиолетовый огонь полыхал на крыше ведущего.

Я замер и впился в прицел, а левая рука непрерывно щелкала гашеткой электронного хронометра — он регистрировал во времени траекторию движения кортежа.

По-видимому, команды охране у ворот передавали по радио -за несколько секунд до подхода машин грузные створки ворот расползлись, и кортеж, почти не сбавляя скорости, с резиновым визгом баллонов свернул с трассы и резво влетел внутрь комплекса. Ну, это, естественно, только так говорится — не сбавляя скорости. В точке поворота кар движется километров двадцать — двадцать пять, не больше.

Ворота закрывались медленно, торжественно, как в крематории.

Я еще раз взглянул на секундомер, довольно хмыкнул:

— Две секунды — семнадцать… Нормально!

Осторожно положил на бетон прицел и хронометр, потом перекатился на спину и улегся, раскинув руки. Смотрел в небо. Закрыв глаза.

Наверное, Хитрый Пес был бы рад посмотреть на меня сейчас. Он бы подумал, что меня уже убили.

АЛЕКСАНДР СЕРЕБРОВСКИЙ: БОЛИВАР ДВУХМЕСТНЫМ НЕ БЫВАЕТ

Я знал, что на Московской валютной бирже сейчас тревожная беготня — на электронных информационных стендах плясали опасные огоньки «медвежьего рынка», курсовые индексы медленно, но неуклонно ползли вниз. Я мог легко представить себе, как каждая новая вспышка падения сопровождается усиливающимся напряжением у брокеров — мелькают цифры на мониторах компьютеров, треск и звяканье мобильных телефонов, отчаяннее и быстрее жестикуляция людей, и нарастающий шелест взволнованно-испуганных голосов:

— Продаем!… Продаем!… Продаем!…

Я стоял у окна своего кабинета, рассеянно глядя на муравьиную беготню машин и людей где-то там, далеко внизу, а финансовый директор Палей докладывал обстановку на бирже:

— Темпы падения на рынке приблизительно совпадают с нашими расчетами. По моим представлениям, сегодня к концу биржевой сессии начнут обваливаться пакеты крупных держателей.

— Что тебе шепчут твои люди из Центрального банка? — спросил я, плотно усаживаясь в своем кресле.

— Сутки-двое они еще подержатся. Потом — резкий подскок ставки рефинансирования.

— На сколько?

— Минфин настаивает удвоить…

— Ого! — крякнул я. — Вениамин Яковлевич, я знаю, ученого учить — только портить. Поэтому ничего тебе не говорю, сам понимаешь — надо проскользнуть в эту щелочку. Опоздаешь — нам хвост отрубят.

— Александр Игнатьич, не тревожьтесь, все будет тип-топ! — Палей усмехнулся:

— Чай, не впервой замужем…

— Как наши немцы из «Вест-Дойче банка»?

— Безукоризненно! Другая школа, — вздохнул Палей. — В наши времена поэт революции сказал бы про них: компьютеры делать из этих людей! Для нас это очень перспективные партнеры, мы у них со временем многое можем позаимствовать…

— Да-а? — Я посмотрел на него с интересом, кивнул: — Наверное… Я подумаю об этом.

Он встал, а я пультом включил звук в телевизоре, где на экране мелькнула борода председателя Центробанка Дубинина. Телерепортер говорил: