Умножающий печаль - Вайнер Аркадий Александрович - Страница 96

— Сережа, окстись! Как ты мне такое говорить можешь? — Сафонов выставил вперед руку, будто защищался от меня.

— Могу, могу, Алексей Кузьмич! Я правду говорю — они ведь, козлы, и понятия не имели, что это жена Серебровского. К ночи вы их всех положите — некому и рта открыть будет. Одним звонком вы и решили все проблемы сразу… Только вышло все по-другому!… Понятно я говорю?

Сафонов горько-грустно вздохнул:

— Понятней не бывает! Эх, дурачок, зачем ты в это полез? Головы не сносишь…

— Не ваша печаль! Решайтесь быстрее, у вас нет выхода! Сейчас наедет пресса, примчится босс, у меня руки развязаны! А молчать я не стану. Серебровский вас всех в прах превратит! И запомните — меня вы просто так не пришьете, я вам не беглый зек Кот Бойко!

— Пуленепробиваемый, что ли? — усмехнулся Кузьмич.

— Очень даже пробиваемый! Поэтому я подстраховал себя, чтобы у вас и соблазна не возникало…

— В «Богстрахе» полис купил?

— Почти! — подтвердил я. — Справку с описанием всех этих дел я забросил в свой служебный компьютер в Интерполе. На русском языке. Пока все нормально, никто мою тарабарщину на кириллице и смотреть не станет. А не приведи Господь, случится что-нибудь со мной, там переводчики найдутся! И уверяю вас — вот тогда генеральный секретарь сэр Раймонд Кендалл сюда сам пожалует. Так что давайте разойдемся без матерщины и мордобоя…

— Н-да, хорошо ты используешь свой служебный пост, — вздохнул Кузьмич и добавил: — На который я тебя, на свою голову, направил…

— Спасибо, я это помню. Что вы решили?

— А чего мне решать? Ты молодец — хорошим сыскарем стал. Но самый лучший сыщик — это живой сыщик. Значит, шустрый, вумный и везучий. — Кузьмич думал мгновение, потом добро, по-стариковски заперхал: — Да ладно, что ты, Сергей, возбух, как геморрой! Если ты дашь мне слово, что этот бандюга здесь больше не появится, — забирай его…

Вздохнул, печально помолчал и грустно сообщил:

— Все, Сережа, все затопил ледяной плывун безверия, половодье общего обмана…

Он протянул мне руку, я взял его мясистую пухлую ладонь, наклонился и плюнул ему в пригоршню. Сжал с силой его пальцы и тихо сказал:

— Будьте вы все прокляты, христопродавцы…

Подошел к Марине, глядящей широко открытыми глазами в выцветшее августовское небо. Разноцветные радужки стали в смерти одинаковыми — почти черными. Она улыбалась! Честное слово, она улыбалась!

Прости нас, дорогая девочка, ничего не изменить — разорвалась серебряная цепочка. Наверное, это ты нас с Котом спасла на рассвете своим букетом ненормальных цветов, лилий-стрелиций, похожих на птиц.

Поцеловал ее в теплый еще лоб и сказал Коту:

— Пошли.

Он смотрел на меня в упор, не понимая, что я ему говорю.

— Пошли, Кот!

— Куда? — спросил он. — Зачем?

— Не знаю. Может быть, ты захочешь рассчитаться за нее.

— Захочу, — кивнул он механически.

— Пошли, Кот! Здесь больше нельзя… Пошли, друг…

Кот взял в руки ее лицо, и голова Марины послушно повернулась к нему — она улыбалась ему ободряюще и утешающе. У меня сердце зашлось.

Он поцеловал ее в эти всегда приоткрытые для поцелуя и смеха чувственно-нежные губы, прикрыл ей ладонью глаза, и лицо ее сразу стало строгим и успокоенным.

— Пошли, Кот…

Он встал, раскачиваясь как пьяный, подошел к затих шему бородачу, опустился на колени, положил ему руку на лоб, тихо сказал:

— Прощай, Карабас… Прости, дружище…

АЛЕКСАНДР СЕРЕБРОВСКИЙ: ДО СВИДАНИЯ

Ну что же, Марьяша, жизнь моя прошедшая, горькая моя любовь неутоленная, острое мое, щемящее счастье, — давай попрощаемся.

Последний раз мы с тобой наедине.

Больше нам уже не быть вдвоем — с утра повалит толпа злорадных соболезнователей, лицемерных утешителей, а потом будут официальные государственные похороны — все то и все те, кого ты остро ненавидела.

Кортеж длиной в пол-Москвы, море цветов, реки венков. А пожалеет тебя, может быть, только прислуга в доме — они тебя любили, по темноте своей считали простой русской душой, забубенной пьющей бабой.

Ты переиграла меня, обманула, ушла непобежденной. Простое, нелепое объяснение — да не любила ты меня!

А я тебя любил больше жизни.

Я не вру тебе — нельзя хвастаться слабостями, а это моя слабость.

Как наркотик.

Давным-давно ведь знал — нам лучше расстаться, эмоциональная абстиненция всегда была сильнее, не мог я вырвать тебя из себя.

Любил больше жизни, готов был всегда умереть с тобой в один день.

Но ты мне не верила. И правильно делала.

Потому что умереть я был готов, а поменять свое дело, мое жизненное призвание на жизнь с тобой — ни за что!

И сейчас, когда ты перешагнула порог всех тайн, я признаюсь тебе — лучше пусть будет так, чем если бы ты ушла с Котом.

Прости меня, но никто из нас не волен изменить себя. И подчинить судьбу.

По законам античности Герой бессилен перед Роком.

Секретарша Надя пожалела, она хотела «подготовить» меня к страшной вести — сказала, что ты ранена. Но я сразу знал, что тебя больше нет.

Потому что вместе с тобой умерли остатки моей души. Острая боль, похожая на инфаркт.

Какое-то время я буду болеть, как чахоточник, отхаркивать омертвелые куски души, потом сердечное кровотечение утихнет, на том месте, где была душа, возникнет твердый рубец, похожий на пяточную мозоль.

Тогда я вернусь к своей работе. Я буду дальше держать на плечах свод мира.

Это не я выбрал себе такое странное занятие. Меня сюда поставила судьба. И я буду стоять, дожидаясь, пока подрастет сын Иван Александрович Серебровский, чтобы ему — единственному любимому на земле человечку — переложить на плечи этот невыносимый груз, это проклятие, всегдашнюю боль и грех, эту великую миссию. Избранничество.

За что?

Зачем?

И согласится ли он взять ее?

Не знаю.

Но я буду стоять. На том месте, где ты оставила меня, мой срезанный цветок, мое улетевшее облачко, моя умершая душа, моя ушедшая весна…

Оттуда, куда ты ушла, взглядом, свободным от пристрастий, зла и суеты, посмотри на меня. Ты увидишь, что я не злодей. Хирург ножом и болью несет исцеление. Уляжется пыль и летящие обломки смутного времени, и люди узнают, и ты увидишь, как много важного, нужного, тягостного и доброго сделал я. И там, в новом воплощении, ты дашь мне то, что я так и не смог получить здесь, — твою любовь.

Это и будет Рай. Я заслужил его своим адом здесь. Ибо сказано навек: вершителям Добра будет Добро, и ни пыль, ни бесславие не покроет их лиц, и будут они жители Рая, в котором пребудут вечно…

До свидания, моя любовь.

До свидания в Раю…

КОТ БОЙКО: РЫВОК

Заходящее солнце раскалило Серегино лицо до индейской красноты. Строго, не отрываясь, смотрел он перед собой на дорогу, шевелил беззвучно сухими губами — с собой разговаривал.

— Марина знала бездну стихов, — почему-то вспомнил он. — Часто со смехом повторяла Белого: «Жизнь, говорил он, стоя средь зеленеющих могилок, — метафизическая связь трансцендентальных предпосылок»…

— А я все хотел тебя спросить или в словаре посмотреть — что это значит? Но так и не удосужился. И сейчас не знаю, что это за метафизика…

— Плюнь, забудь! — посоветовал Серега. — Не нужно это тебе…

— Наверное… Страшное дело — у людей самые разные таланты, а у меня один — здоровье! На кой он мне? Надоело мне все, Серега!

— Пройдет, — пообещал он твердо.

— Знаешь, я последний раз по найму работал лет двенадцать назад. И так я надоел своими фокусами руководству, что когда подал заявление об уходе по собственному желанию, мой начальник Фима Головчинер наложил резолюцию: «С наслаждением!»

— Ты это к чему?

— Не знаю… Иногда мне кажется, что это Фортуна расписалась на моем заявлении…

Серега недовольно покачал головой: