Дьявол носит «Прада» - Вайсбергер Лорен - Страница 32

– Ух ты, это и вправду здорово, – сказала я и вдруг поняла, что слишком устала для того, чтобы изображать остроумие, проницательность или веселость. Этот парень – преуспевающий писатель, так какого черта ему нужно от меня? Может, он просто хочет убить время, пока его подружка завершит дефиле, за которое ей платят по десять тысяч долларов в день, и соберется уходить? «Да и в любом случае, Андреа, какое это имеет значение? – резко осадила я себя. – Пора бы вспомнить, что тебе уже повезло, у тебя есть невероятно добрый, чуткий и сексапильный парень. Ну и хватит с тебя!» Я наспех состряпала историю о том, как мне срочно нужно домой. Кристиан выглядел удивленным.

– Вы боитесь меня? – улыбнулся он, словно поддразнивая.

– Боюсь вас? С какой стати мне бояться вас? Если бы для этого был какой-то повод… – Сама того не желая, я кокетничала с ним, и это было чрезвычайно приятно.

Он взял меня за локоть и повернул к себе:

– Пойдемте, я посажу вас в такси.

И прежде чем я успела сказать, что прекрасно найду дорогу сама, что мне приятно было с ним познакомиться, но не собирается же он напрашиваться ко мне в гости, – как мы уже стояли на красной ковровой дорожке на ступеньках «Плазы».

– Ну что, нужно такси? – спросил швейцар. 

– Да, одно, для леди, – ответил Кристиан.

– Нет, у меня есть машина. Вон там, – сказала я, указывая на лимузины, припаркованные вдоль Пятьдесят восьмой улицы напротив кинотеатра «Париж».

Я не смотрела на него, но почувствовала, что он снова улыбнулся – одной из этих своих особенных улыбок. Он подвел меня к машине, открыл дверь и галантным жестом указал на заднее сиденье.

– Спасибо, – сказала я чрезвычайно вежливо и безо всякого замешательства, протягивая ему руку, – было очень приятно с вами познакомиться, Кристиан.

– И мне тоже, Андреа.

Он взял руку, которую я протянула ему для рукопожатия, прижал к губам и задержал на долю секунды дольше, чем это было необходимо.

– Надеюсь, мы с вами скоро увидимся.

Я благополучно забралась на заднее сиденье и теперь изо всех сил старалась не покраснеть, чувствуя, что у меня это плохо получается. Кристиан захлопнул заднюю дверь и смотрел вслед отъезжающей машине.

В этот момент мне уже не казалось странным, что я, всего несколько недель назад не видевшая изнутри ни одного лимузина, запросто разъезжаю на нем последние шесть часов; что меня, никогда не встречавшую знаменитостей даже местного масштаба, только что касались локтями голливудские звезды, а в мою руку тыкался носом – да, именно так! – самый желанный холостяк литературного Нью-Йорка. Нет, все это чушь и мишура, снова и снова напоминала я себе. Все это годится лишь для этого мира, к которому ты вовсе не хочешь принадлежать. Над этим можно посмеяться, думала я, но особых иллюзий питать не следует. И в то же самое время я смотрела на свою руку, не в силах отвести от нее глаз, и пыталась припомнить до мелочей, как он целовал ее, – а потом резко сунула смущающую меня руку в сумочку и достала телефон. Набирая номер Алекса, я отчаянно старалась придумать, что же я все-таки ему скажу.

Мне хватило двенадцати недель, чтобы пресытиться безграничными, по-видимому, запасами шикарной одежды, которой «Подиум» только-только начал меня снабжать. Двенадцать нескончаемо долгих недель, когда рабочий день длился по четырнадцать часов, а для сна оставалось не более пяти. Двенадцать мучительных недель ежедневного придирчивого осмотра с головы до ног – без тени одобрения, даже без единого намека на признание самого факта моего существования. Двенадцать невыносимых недель постоянного ощущения собственной глупости, некомпетентности, недоразвитости. И вот, когда пошел третий месяц моего пребывания в «Подиуме» (осталось всего только девять!), я решила стать новым человеком и начать одеваться подобающим образом. Крещение состоялось.

Предшествующие ему двенадцать недель вставания, одевания и выхода из дома ни свет ни заря полностью вымотали меня – мне даже пришлось скрепя сердце согласиться с тем, что иметь у себя дома собственный шкаф, полный «подобающей» одежды, очень удобно. До этого момента одевание было самой мучительной частью моего и без того ужасного утра. Звонок будильника раздавался так рано, что я даже никому не могла рассказать, во сколько именно я встаю: одно лишь упоминание об этом причиняло мне физическую боль. Приезжать на работу к семи часам утра, по моему убеждению, граничило с идиотизмом. Конечно, в моей жизни бывали случаи, когда я оказывалась на ногах до семи – например, в аэропорту, ожидая раннего рейса, или если в тот день мне предстояло сдавать экзамены. Но чаще всего этот рассветный час заставал меня бодрствующей, потому что я еще не успела добраться до постели после проведенной вне дома ночи, и жизнь тогда не казалась такой ужасной – ведь я могла отсыпаться целый день. Теперь же было совсем другое. Это было постоянное, безжалостное, противное человеческой природе недосыпание. И не важно, сколько раз я пыталась лечь спать до полуночи, – мне никогда это не удавалось. Последние две недели были особенно тяжкими, потому что мы готовили первый весенний номер и мне порой приходилось просиживать на работе, ожидая Книгу, до одиннадцати часов. Я отвозила ее и возвращалась домой за полночь, а ведь мне еще надо было что-то поесть и стащить с себя одежду, прежде чем окончательно отключиться.

Будильник – единственная вещь, на которую я реагировала, – начинал трезвонить в 5.30 утра. Я высовывала босую ступню из-под одеяла и тянула ее к будильнику (он предусмотрительно помещался на другом конце комнаты, чтобы мне пришлось сделать хоть какое-то усилие); некоторое время я беспорядочно лягала воздух, потом наконец попадала по будильнику, и отвратительный звон на некоторое время стихал. Он возобновлялся, упорно и последовательно, через каждые семь минут, пока в 6.04 я не начинала паниковать и не бежала в душ.

Возня с одеванием начиналась между 6.31 и 6.37. Лили, сама не больно-то разбиравшаяся в моде, постоянно таскавшая джинсы, дешевые свитера и пеньковые фенечки, каждый раз, как мы с ней виделись, говорила мне: «Не понимаю, в чем ты ходишь на работу. Это же журнал „Подиум“, детка. Ты смотришься неплохо, как любая девушка, но для „Подиума“, Энди, все это не годится».

Я не говорила ей, что несколько месяцев вставала до безобразия рано, чтобы состряпать из своего гардероба жителя «банановой республики» нечто достойное «Подиума». По получасу простаивала я с кружкой кофе в руках над туфлями и ремнями, шерстью и микрофиброй. Я каждый день приходила на работу в чулках нового цвета – и все для того, чтобы услышать, что все это «не то, не то, не то». Каблуки моих туфель всегда были слишком низкими, слишком неизящными. Я не могла позволить себе вещи из кашемира. Я никогда прежде не слышала о стрингах (!) и мучилась, не зная, как сделать так, чтобы на брюках или юбке не выступали рубцы от нижнего белья, бывшие предметом постоянного обсуждения и осуждения во время обедов и перекуров. И сколько я ни пыталась, я не могла заставить себя носить на работу короткие топы и завязывающиеся на животе рубашки.

И вот через три месяца я сдалась. Я просто слишком устала – эмоционально, физически, умственно; ежеутреннее самоистязание высосало все мои соки. Но это произошло лишь через три месяца после моего первого выхода на работу. Это был день как день, я стояла со своей желтой университетской кружкой в одной руке, а другой перебирала свои любимые вещицы из «Аберкромби». Зачем бороться, спрашивала я себя. Если я стану носить их одежду, это еще не будет значить, что я продалась им с потрохами, не так ли? Кроме того, замечания по поводу моих нарядов становились все более частыми и ядовитыми, и я начинала думать, что надо мной нависла угроза увольнения. Я увидела себя во весь рост в зеркале и не могла удержаться от смеха: девушка в дешевом бюстгальтере и трикотажных трусиках пытается соответствовать духу «Подиума»? Ха. Ха-ха. Только не в этих тряпках. Да ведь я работаю в журнале «Подиум», черт побери, и сегодня не стану надевать обтрепанные, поношенные вещи. Хватит. Я отбросила в сторону свои безликие блузки и извлекла на свет твидовую юбку от Прады, черный свитер-водолазку от Прады и полусапожки от Прады же. Все это однажды вечером, когда я ждала Книгу, принес мне Джеффи.