Нет царя у тараканов - Вайсс Дэниэл Ивен - Страница 13

– Она дура, это точно. Как все блондинки, – сказал Рейд. – Две предыдущие были брюнетки. Как и Айрина мать, пока в рыжий не выкрасилась.

– Эта красивее, – заметила Либресса. – И она шикса.

Рейд потряс головой:

– Думаешь, Эдип предпочел бы спать с шиксой?

– Как бы там ни было, – сказал Бисмарк, – ты только что сказал, что даже Цыганка не в состоянии устранить Руфь. А преданная Оливеру бесстрастная Элизабет как справится? На кой ей это вообще?

Либресса молчала. Ответа не было.

– Сексуальные вкусы животных с феромонами определяются всего несколькими атомами, – заявил я. – Айра, в отсутствие твердой руки химии, неразборчив. Его вкус можно изменить.

– И все-таки, – настаивал Барбаросса, – с чего ты взял, что Элизабет в состоянии сделать то, что даже Цыганке не под силу?

– Элизабет – высокая блондинка, стройная и красивая. Недоступна, поскольку замужем, табуирована религией. Она даже соблазнительнее – и в отличие от Цыганки не завоевана и живет по соседству.

– Пусть так, но каким образом ты их сведешь? Общественные условности против них, а они цивилизованные люди, – сказал Бисмарк.

– Если не можешь воздействовать прямо на них, заставь помочь их партнеров, – вмешался Гете.

Гениально. Но когда я спросил, есть ли добровольцы для этой кампании, никто не отозвался.

– Это касается только тебя и Айры, – сказал Гете.

– Ты мне подал отличную идею. Я же для всех стараюсь, – сказал я.

– Тот, кто сочтет, что в его интересах поступать, как ты, полагаю, к тебе присоединится, – ответил Бисмарк, отсалютовав усиками.

Тараканья логика.

Я ушел. Дело касалось меня и Айры – и никакие советы на данный тревожный факт не повлияют. Смогу ли я его убедить? Достаточно оглядеться во тьме плинтуса, чтобы понять: я имею дело с животным, лишенным не только нормальных страстей, но также здравого смысла и гордости. Преданный искоренению дискриминации и нищеты в крошащемся центре города, Айра загнал нас в самое тесное гетто на свете, изводил голодом, запугиванием и бессистемными убийствами. Быть может, он пренебрежет мягкими тараканьими методами, и мне придется стать жестоким, как человек, дабы он проявил сочувствие.

В глубине плинтуса наши малыши – нимфы – играли в «летучую мышь». Эту игру они придумали после переезда сюда. Штук тридцать личинок цеплялись задними ногами к деревянному краю отверстия в плинтусе, болтая остальными ногами и крошечными усиками. Суть игры – продержаться дольше остальных, пока наверху не останется только один – «млекопитающий». Прикосновения формально запрещены, но вскоре усики начинают со свистом вращаться, словно бола, и личинки сбивают друг друга. Спавшие внизу взрослые матерились, когда детеныши приземлялись им на спины.

Очертания кучи все больше размывались по мере падения последних игроков. Пока я смотрел, ее контуры становились все абстрактнее, и вдруг меня посетило видение – мне показалось, я увидел острие ключа!

– Вы меня достали, – сказала Джулия Чайдд, когда на нее рухнул третий участник соревнования. Она выстрелила в сторону первой попавшейся личинки пугающей струей, и все попадали, точно батарея доминошных костяшек. В этой тесноте стало слишком шумно. Я ушел спать наружу.

Блаттеллы растут неравномерно. Мы линяем восемь раз и с каждой линькой вырастаем скачком. Личинки, которых мы зовем нимфами, или молодняком, пережили определенную линьку.

Утром я вернулся на арену игрищ юных особей, где обнаружил полный набор возрастов, по одному каждого размера. Некоторое время понаблюдав их в деле, я уже знал, кто из них поможет мне освободить кухню.

Я отобрал группу, в общих чертах с ними побеседовал. Что они знают о жизни вне плинтуса? У них даже имен нет.

Но они мгновенно поняли, чего я от них хочу. Седьмая нимфа сказала:

– А типа этот план – он нам зачем?

– Ага, и ты кто такой, вообще говоря? – спросила пятая.

Спокойно, сказал я себе. Скептицизм – нормальное явление. Жалобный щенячий скулеж – тоже.

– Еда заканчивается, – ответил я. – Надо что-то делать.

Они колебались.

– Ты по графику линяешь? – спросил я пятую нимфу.

– Ну, может, на пару недель отстаю. Ниче так. Я постучал усиками ей по спине.

– Что-то не верится. А вы, – обратился я к новорожденным, – в ее возрасте отстанете на несколько месяцев. У вас мировоззрение карликов.

– Кончай гнать, – сказала пятая тоненьким сопрано. – Выкладывай, что у тебя.

– Ну то есть не получится, – сказала седьмая. – Люди же не настолько идиоты.

Тут впервые заговорила четвертая:

– Добыть еду – это еще не все. Это план империалиста. Мы должны оказывать людям такое же уважение, какого от них ожидаем.

Айрино коварство передалось этому поколению. Возможно, его резкий голос проникал под плинтус.

– Голод – вот чего я от них ожидаю, – заявила новорожденная сестре.

– Вот поэтому мы все время воюем, – возразила четвертая. – Мы эгоистичны и недальновидны.

И тут я понял: пытаясь воздействовать на личинок словами, я тоже играю в человека. Чтобы получить, следует отдавать.

– Пошли, – сказал я. Они повиновались. Из-за основания батареи я вытащил излюбленное лакомство Блаттеллы – конфетку «М&М». – Это мое. Я ее принес со старой кухни. Предлагаю сделку: если вы согласны мне помочь, мы это сейчас съедим. Но нужны мне или все, или никто. Решайте.

Все решил запах «М&М». Мы окружили ее и принялись бурить, громко чавкая. Челюсти у меня больше всех, так что я первым добрался до ядра. Остальные появлялись вокруг меня в порядке убывания возраста. На одну чудовищную секунду я представил нас чучелами, головами трофеев на стене гостиной цвета «М&М». Я встрепенулся, когда последний кусочек оболочки сломался и личинки ввалились внутрь с криками «Вперед!».

Мы вылезали осторожно, чтобы не переломать кончики крыльев о жесткую глазурь. Затем я повел нимф по столовой. Они изумлялись величине комнаты, где провели целую жизнь, – они никогда не видели ее целиком. Они съежились, впервые увидев полуденное солнце. Blatta. Сумеречники.

Мы преодолели коридор, перебрались через порог и вошли в шкаф. При виде аккуратно расставленных ботинок и туфель у меня заколотилось сердце. Я знал: в шкафу они не представляют опасности. Но все равно видел в них арсенал смертельного врага. Я чувствовал не только запах резины и кожи – еще пахло мелко толченным хитином и засохшей кровью Блателлы на подошвах.

Я взял себя в руки и поманил личинок, застывших на пороге; страх перед обувью у нас в генах. Я провел их между парой галош к задней стенке. Я не ожидал, что они так себя поведут.

– Вот он! – завопила седьмая нимфа. И метнулась к двери.

Я ее перехватил.

– Он не опасен, – сказал я. – Он мертв, как и обувь.

Седьмая вырывалась. Остальные забивались под ботинки. Мой ночной кошмар.

– Смотри.

Я отпустил нимфу и подошел к пылесосу. Я ступил в металлическую муфту, затем в шланг и вошел внутрь.

– Он умер.

– Скатертью дорога.

– Пошли отсюда. Я вылез наружу.

– Он вернулся, мать его! – закричала седьмая. – Невероятно! Он вернулся!

– Хвост свернут в кольцо. Люди его достают и суют в дыру в стене. Когда он не в дыре, пылесос безвреден.

– Ты над нами издеваешься, – сказала четвертая нимфа.

В электричество трудно поверить. Я прогулялся до конца шланга.

– Давайте на всякий случай около пасти толпиться не будем. Пойдем ему прямо в зад.

Я показал им дыру, где провод присоединялся к цилиндру.

– А он нас оттуда не слизнет? Так все животные умеют, – спросила четвертая.

Исключая хомо сапиенс, да.

– Посмотри, какой крошечный анус. А теперь посмотри, какая пасть. – Я показал на муфту и шланг. – Он нас не поймает.

– Он нас высрет, как дерьмо, – сказала седьмая. – Ну и прогулочка будет!

Они уже озлобились, но тут я получил неожиданную поддержку.

– Вперед! – сказала нимфа. Она помчалась по шнуру и исчезла в дыре. Секундой позже выглянула наружу: – Говна пирога!