Смерть Канарейки - Ван Дайн Стивен - Страница 52

Ванс посмотрел на него с шутливым укором и вздохнул.

– Я чувствую, что мой гений будет признан посмертно. В настоящее время я выношу нападки толпы с твердым сердцем. Моя голова окровавлена, но не склонена.

Он взглянул на часы и как будто что-то вспомнил.

– Маркхэм, – сказал он, – у меня в три часа концерт, – у нас час времени еще в запасе. Я хочу еще раз взглянуть на эту квартиру. Трюк Спотсвуда – а я более чем уверен, что это трюк, – был разыгран там; и если суждено когда-нибудь найти объяснение, мы должны искать его на месте событий.

Мне показалось, что Маркхэм, несмотря на свое энергичное отрицание виновности Спотсвуда, не был полностью убежден. Поэтому я не удивился, когда он, почти не протестуя, принял предложение Ванса еще раз побывать в квартире Оделл.

ГЛАВА 29

«АНДАНТЕ» БЕТХОВЕНА

(вторник, 18 сентября, 2 ч. дня)

Через полчаса мы снова входили в главный холл небольшого дома на 71-й улице. Спайвли, как обычно, дежурил у щита. В общей приемной, под лестницей в кресле растянулся полицейский с сигаретой во рту. Увидев прокурора, он вскочил.

– Когда вы собираетесь докопаться до конца, мистер Маркхэм? – спросил он. – Это дежурство подрывает мое здоровье.

– Надеюсь, что очень скоро, – сообщил ему Маркхэм. – Были еще какие-нибудь посетители?

– Никого, сэр. – Он подавил зевок.

– Дайте нам ключ от квартиры. Вы были внутри?

– Нет, сэр, было приказано оставаться снаружи.

Мы прошли в гостиную убитой. Занавески были все еще подняты, и солнце заливало комнату. Ничто не было тронуто с места, даже перевернутые стулья не были поставлены. Маркхэм отошел к окну, заложив руки за спину, подавленно наблюдая всю сцену. В нем росла растерянность, и он следил за Вансом с циничной усмешкой, явно деланной. Ванс, закурив сигарету, начал обследовать обе комнаты, внимательно разглядывая каждый предмет. Наконец, он вошел в ванную комнату и оставался там несколько минут. Когда он вышел, у него было полотенце с темными пятнами.

– Это Скил уничтожил свои отпечатки пальцев, – сказал он, бросая полотенце на постель.

– Чудовищно! – воскликнул Маркхэм. – Это, конечно, изобличает Спотсвуда!

– Ну, вовсе нет. Но это подкрепляет мою теорию.

Он подошел к туалетному столику и уставился на крошечный серебряный пульвелизатор.

– Леди употребляла «Шипр», – пробормотал он. – Почему они все такие однообразные?

– А чем это подтверждает вашу теорию?

– Дорогой Маркхэм, я растворяюсь в атмосфере. Моя душа настраивается на созвучие с вибрацией квартиры. Дайте ей спокойно настроиться. Мне в любой миг может быть какое-нибудь видение.

Он продолжал кружить по квартире, затем вышел в главный холл и остановился, придерживая дверь ногой и оглядываясь с напряженным вниманием. Вернувшись в гостиную, он сел на край стола красного дерева и предался мрачным размышлениям. Через несколько минут он сардонически ухмыльнулся в сторону Маркхэма.

– Ну, я скажу вам! Это проблема!

– Я так и думал, – язвительно отозвался Маркхэм, – что вы рано или поздно пересмотрите свои выводы в отношении Спотсвуда.

Ванс глядел в потолок.

– Вы чертовски неподатливы, знаете ли. Вот я стараюсь извлечь вас из дьявольски неприятного положения, а вы ограничиваетесь едкими замечаниями, рассчитывая угасить мой юношеский пыл.

Маркхэм отошел от окна и сел на ручку дивана, лицом к Вансу. Его взгляд был озабочен.

– Ванс, не поймите меня превратно, Спотсвуд ничего для меня не значит. Если это сделал он, то я хотел бы знать как. Пока это дело не окончено, меня безбожно терзают газеты. Не в моих интересах вам мешать. Но ваше заключение насчет Спотсвуда немыслимо. Тут слишком много противоречивого.

– Вот в этом-то и дело! Факты уж слишком противоречат. Они слишком хорошо совпадают, они почти так же совершенны, как формы статуи Микеланджело. Видите ли, они слишком хорошо скоординированы, чтобы быть просто случайным стечением обстоятельств. Они тщательно обдуманы.

Маркхэм поднялся и медленно вернулся к окну, уставившись на маленький дворик.

– Если бы я смог допустить вашу предпосылку, что девушку убил Спотсвуд, – сказал он, – я бы согласился с вашим силлогизмом. Но я не могу уличить человека на том основании, что его защита слишком совершенна.

– Нам нужно вдохновение, Маркхэм. – Ванс снова заходил по комнате. – Что меня действительно бесит, так это то, что меня перехитрили. И кто – фабрикант автомобильных частей! Это самое унизительное!

Он сел за рояль и заиграл начало первого каприччио Брамса.

– Нужна настройка, – пробормотал он; подойдя к булевскому бюро, он провел пальцем по отделке. – Неплохо, – сказал он, – но чуть вычурно. Впрочем, тетка усопшей выручит за это неплохую сумму. – Он взглянул на жирандоль сбоку от бюро… – Довольно мило, если бы только восковые свечи не были заменены здесь современными лампочками матового стекла… – Он задержался перед маленькими часами на камине. – Имбирный пряник. Уверен, что время они показывают отвратительно. Подойдя к письменному столу, он окинул его критическим взглядом. – Имитация французского Возрождения. Но довольно изящно, а? – Затем его взгляд упал на корзину бумаг, и он приподнял ее. Запустив в нее руку, он достал оттуда кусок смятой оберточной бумаги, о которой уже говорил вчера.

– В это, без сомнения, была завернута последняя покупка леди, – заявил он. – Очень трогательно. Вас не трогают такие вещи, Маркхэм? Во всяком случае, красивая бечевка, которой она была перевязана, оказалась божьим даром для Скила. Какая же безделушка проложила путь к бегству франта Тони? – Он развернул бумагу и обнаружил оторванный край мятой картонки и большой темно-коричневый конверт. – Ах, вот как! Пластинки. – Он оглядел квартиру. – Но где же леди хранила патефон?

– В передней, – отозвался, не оборачиваясь, Маркхэм. Он знал, что болтовня Ванса была только внешним отражением серьезного раздумья, и он ожидал так терпеливо, как только мог.

Ванс неторопливо прошел через стеклянную дверь в маленькую переднюю и встал, глядя на гиппендейловский фонограф, стоявший у стены. Он был покрыт куском парчи, поверх которой стояла ваза из полированной бронзы.

– Не очень-то это похоже на фонограф, – сказал он. – А почему парча? – Он тщательно исследовал ее. – Так называемая анатолийская… Не очень дорогая… Интересно, каковы были музыкальные вкусы леди? Виктор Герберт, конечно. – Он откинул парчу на крышке и поднял ее. На фонографе уже была пластинка. Ванс нагнулся и поглядел на нее. – Ого! «Анданте» из бетховенской симфонии си-минор! – радостно воскликнул он. – Вы знаете, конечно, это, Маркхэм. Лучшее анданте из когда-либо созданных. – Он завел фонограф. – Я думаю, немного хорошей музыки нам не повредит, а?

Маркхэм не обратил на это внимания, он все еще удрученно смотрел в окно. Ванс поставил пластинку, опустил на нее иглу и вернулся в гостиную. Он стоял, глядя на диван, сосредоточившись на своих мыслях. Я сидел в кресле у двери, ожидая музыки. Все это действовало на нервы, и я чувствовал себя возбужденным. Прошла минута или две, но единственным звуком, раздавшимся из фонографа, был слабый шорох. Ванс обернулся с легким недоумением и направился обратно к фонографу. Тщательно проверив, он еще раз включил его. Но, хотя он прождал несколько минут, музыки не было.

– Вот это да! Чертовски любопытно, знаете ли, – проворчал он, меняя иголку и снова заводя фонограф.

Маркхэм уже отошел от окна и стоял, наблюдая за ним с добродушной улыбкой. Пластинка на фонографе вращалась, и игла описывала свои концентрические окружности, но аппарат упорно отказывался играть. Ванс, опершись на него обеими руками, наклонился вперед, устремив взгляд, полный любопытства и замешательства, на вращающуюся пластинку.

– Вероятно, сломана мембрана, – сказал он. – Дурацкие машинки.

– Мне кажется, – язвительно заявил Маркхэм, – что вся трудность заключается в вашем патрицианском невежестве и незнании такого вульгарного и демократического механизма. – Разрешите-ка мне помочь вам. – Он подошел к Вансу, а я стоял позади него, с любопытством глядя через его плечо. Казалось, все было в порядке, и игла уже почти подошла к самому краю пластинки. Но слышался только тихий шорох. Маркхэм протянул руку, чтобы поднять мембрану. Но его движению не суждено было завершиться.