Тени сумерек - Белгарион Берен - Страница 121

Финрод встретился с Береном глазами — и отвернулся.

Перо клюнуло чернильницу и вывело подпись: Beren ion Barahir.

— Ты левша? — удивился Черный Майя.

— Левша… — подтвердил Берен. — Кривая душа…

Саурон протянул кинжал, лезвие обожгло. Кровь отпечаталась на бумаге прихотливым узором большого пальца.

Канцлер свернул бумажку и засунул в кожаный футляр. Берен налил себе полный кубок вина.

— Поешь, — предложил Саурон.

— Нет… Ортхэннэр Гортхауэр… Есть я не хочу. Я теперь хочу надраться. По-настоящему.

Гортхауэр встретил их на дороге, там, где начинались Ангродовы Гати, проложенные через Топи Сереха. Илльо почувствовал теплую благодарность: до предела занятый Гортхауэр мог послать к ним навстречу кого угодно — Альфанга или Махтаура… А пришел сам…

Дорогой он беспечно, как бы небрежно расспрашивал новоприбывших о делах в Аст-Ахэ, но Илльо видел за этими вопросами больше, чем Гортхауэр хотел показать. Беспокойство.

Велль давно пытался проложить новую гать через топкую трясину недоверия, что пролегла между Учителем и Учеником. Учитель считал, что эльфов следует наконец-то оставить в покое, что после такого жуткого урока, каким была Дагор Бреголлах, они не опасны… Ортхэннэр полагал, что опасность от них перестанет исходить лишь тогда, когда падет последнее из их королевств и лишь разрозненные поселения эльдар останутся в Средиземье. Сыновья Феанаро не успокоятся — а значит, не успокоится Гортхауэр. Велль пытался примирить Ортхэннэра и Мелькора между собой, но не преуспел.

Они занялись каждый своим — Учитель делами мира, Ученик — делами войны. И стоит ли удивляться, что среди прочих учеников тоже пошли шатания, ибо рано или поздно каждому приходилось выбирать…

Илльо выбрал после смерти Артаира. Нет, были и другие причины — но эта сработала как спуск самострела. Ортхэннэр прав — нужно как можно скорее кончать с этой войной. Сейчас настало время перебираться сюда — окончательно впрячься в дела дхол-лэртэ армии «Хэлгор».

Он взял с собой Эрвега — для связи и особо важных поручений; Солля — письмоводителя, способного обнаружить любую ошибку и расхождение в отчетах; даром, что мальчишке не исполнилось и девятнадцати; Этиль, целительницу и Даэйрэт, ее ученицу. Эту последнюю не очень-то хотелось брать, девчонка была не из самых надежных, хотя и талантлива, и проявляла явные склонности к пути Видящей и Помнящей… и немного любопытно было, как она, урожденная горянка, найдет свою некогда родную землю… Но все же она была слабым звеном. Илльо с удовольствием оставил бы ее, если бы Этиль согласилась ехать одна, но они как раз проходили то время обучения, когда учитель и ученик неразлучны. Что ж, придется смириться с ее длинным языком, ее спесью, и — самое неприятное — ее девчоночьей влюбленностью, с которой Илльо просто не знал, что делать. Это было его слабое место: он понятия не имел, что делать с безнадежно влюбленными женщинами. Обет безбрачия, о котором знали все, избавлял его от необходимости говорить «нет», но что делать с плохими стихами, которые он находил порой в комнате, с вышитыми платками, где в нитки вплетены девичьи волосы, с этим вечно восхищенным и пристальным взглядом?

Правда, после шести дней конной езды стало легче — уставшей до предела Даэйрет охи и вздохи как-то не шли на ум.

День прибытия все же был испорчен одной неприятной встречей: в Аст-Алхор находился Болдог, прибывший за пополнением своим волкам. Звери должны были привыкнуть к новым проводникам, и Болдог со своей сотней носился по окрестным лесам и горам уже две недели. Ради спокойствия, сказал Ортхэннэр, разумно будет, если в Дортонион отправятся все вместе: Болдог с отрядом и они шестеро.

Илльо не возразил, хотя Болдог был последним в списке тех, с кем ему хотелось бы разделить дорогу.

Ортхэннэр вздохнул, разгадав выражение его лица.

— Нужно потерпеть, — сказал он. — Болдог — далеко не худший из них, и очень скоро ваши дороги разойдутся.

Илльо кивнул. Использовать иртха — это была печальная необходимость, и Болдог действительно был не худшим из них, но от этого он не делался приятнее. Говорили, что его пояс сплетен из человеческой кожи — и это были еще не самые мерзкие слухи о командире Волчьего Отряда. Илльо не знал, соответствует ли эта сплетня истине. Люди Барахира убили названого брата Илльо, но… есть предел любой мстительности.

Прошло два дня пустого ожидания, Эрвег и Даэйрэт понемножку начинали беситься, когда приехал Велль.

Он покидал Дортонион, Илльо ехал ему на смену. Это было уже известно и оговорено.

Разговор вышел тяжелый. Велль устал.

— Помнишь, когда-то мы принимали аир, — глухо сказал Велль. — Клинок рыцаря Аст-Ахэ не обагрится кровью старика, женщины или ребенка? Я сломал аир, Илльо. Я отдавал приказы убивать стариков, женщин и детей. Потому что у стариков находились силы пускать в спину стрелы из засады, женщины травили вставших на постой солдат беленой, а дети поджигали конюшни… Мне кажется, эту страну невозможно замирить. Они не боятся оружия и не понимают доброты. У нас только один выход: вырезать в этом краю всех, до последнего младенца — иначе все начнется сначала. Я знаю, что говорю страшные вещи, но когда ты каждый день кого-то теряешь… Они хуже орков. Хуже эльфов… Они как… как волки Болдога, обожающие тех, кто впервые познакомил их с кнутом и дал попробовать крови. Мы потеряли из тайро-ири восемь человек за последние три года — две из них были женщинами! Ученые, целители, описатели земель, как Тавьо или Артаир… им все равно, кого пырнуть ножом. Мы — враги, они не хотят ни задуматься, ни прислушаться… Ты слышал про норпейх, огненный эль?

— Нет, а что?

— Хмельной напиток юго-восточных горцев, секрет которого передается от отца к сыну в клане Реганов. Мар-Реган убил своего сына и покончил с собой, чтобы мы не узнали тайны… Глупо… Как будто ради эля мы стали бы пытать их… Это было восемь лет назад — они до сих пор поют об обороне замка Реганов как о великом воинском деянии… Боги неба и земли! Героическая песнь о том, как четверо пьяниц до последней капли крови защищали винный погреб!

— Да, глупо… — согласился Илльо. — Но ведь кое-кто нам верен. Удалось же набрать целых восемь знамен пехоты из местных жителей, и орудийная обслуга состоит из них больше, чем на три четверти…

— Угу… А что ты еще знаешь? Например, знаешь, что в эти части набраны те, чьи деревни объявлены деревнями-заложниками, и при малейшем признаке бунта будут уничтожены?

— Да. И я прекрасно понимаю, насколько это ненадежно. Не беспокойся, я давно ищу другие решения.

— И много нашел?

— Пока не очень…

— Надеешься на детишек?

— И на них тоже. Когда они начнут возвращаться десятками — а не единицами, как сейчас… Поднимутся ли у них руки на своих детей?

Велль тяжело глянул исподлобья.

— Боюсь, что не только поднимутся, но и опустятся.

Он встал и пошел к выходу. Уже открыв дверь, добавил:

— Фрекарту не доверяй ни в чем. Это редкостная мразь.

Илльо остался один. Налил себе еще эля и встал у окна, разглядывая реку и ее гористые берега сквозь витраж.

Велль… С ним было хуже, чем думал Илльо. Что ж, иногда ломаются и сильные.

Корни дуба крепки,

Но пурпурный вереск

Покрыл их…

Значит, ему и в самом деле пора на север…

Илльо не услышал ничего нового из его уст. Да, беоринги покоряются с трудом; да, смерть или уход их вождя Берена ничего не изменили — точнее, перелом наступил до того как Берен исчез. Да, в их надежности, скорее всего, придется сомневаться до самого конца… Ошибка Велля и многих других в том, что они не любят эту страну. Они собирают здесь войска и подати, а сами думают — скорей бы отвоевать и домой.

С Илльо было иначе. Он сумел полюбить и хотя бы отчасти сумел понять. Еще тогда, когда они брали укрепления Барахира в долине Ладроса, при замке Кэллаган — он успел влюбиться в эту страну. Горцы умеют любить самозабвенно и яростно, так же, как рыцари Аст-Ахэ… Но они — варвары, и не умеют нарядить свою любовь в высокие слова. Она предстает им во всей своей нагой простоте, и действуют они просто: это наша земля, мы ее любим; а раз любим — режь северян. Можно даже сказать, что они ревнуют свою землю к чужим… Илльо нравилась баллада об огненном эле. Он тоже не уступил бы врагам секретов своего мастерства.