Фанфан-Тюльпан - Вебер Пьер Жиль - Страница 42

— Хозяин, быстро приготовь хороший ужин, и пусть твои повара и поварята перепрыгнут через собственные головы, если ты не хочешь, чтобы я взорвал к чертям всю твою кухню с помощью моих драгун!

— Я умоляю монсеньера простить меня, — залепетал хозяин, — и быть снисходительным. Сейчас ведь поздно, и на кухне осталось не так много припасов…

— Тысячу раз гром и молния! — занервничал маршал. — Я…

Но госпожа Фавар остановила его и нежным голосом, обратив к нему неотразимо приветливый взор, сказала:

— Монсеньер, не окажете ли вы нам честь разделить с нами ужин?

Марс был слишком беззащитен перед чарами Венеры, чтобы ответить отказом на столь соблазнительное предложение! Поэтому маршал, галантно поклонившись и целуя руку актрисе, с энтузиазмом принял приглашение, выраженное в столь очаровательной манере.

Перетта, которая проводила Фанфана обратно к его так грубо прерванной трапезе, вернулась в гостиную, где они обедали, а Бравый Вояка исчез, так как ему, после приключения с письмом в Шамборе, не очень-то хотелось находиться слишком близко к раздражительному воину. И обе дамы уселись по обе стороны от маршала за обеденный стол, где их ждал подогретый, но не утративший вкусовых качеств и аппетитного вида обед. Маршал, у которого после шести дней унылой и строгой диеты особенно разыгрался аппетит, взялся атаковать пулярдку из Мена с жаром, не меньшим, чем атакуют вражеские крепости. В это время госпожа Фавар наклонилась к нему и негромко заговорила с ним. Дипломатка не забыла о цели своей поездки.

— Монсеньер, — проворковала она, — мне бы хотелось, если вы не возражаете, поговорить о моем несчастном муже!

Маршал, который в это время обгрызал куриное бедро, услышав эту фразу, чуть не подавился — он считал такой разговор совершенно несвоевременным. Когда удушье его прошло, актриса продолжала:

— Монсеньер, бедняга сейчас в Бастилии, и он так же уныл и мрачен, как камни его тюрьмы…

— Ничего, небольшой отдых ему не повредит, — ответил маршал, пытаясь проявить остроумие. — Драматурги время от времени нуждаются в тишине, чтобы собраться с мыслями. И, кроме того, разве ваш муж не просил предоставить ему другое, тихое убежище, более «парижское»?

— О, господин маршал, поскольку вы выбрали для этого разговора такой тон, — воскликнула госпожа Фавар, — я больше не стану возвращаться к этой теме.

И, уткнув нос в тарелку, хитрая актриса уже не открывала рта ни для чего, кроме еды и питья.

Но, чего хочет женщина, того хочет и солдат, и уже через несколько минут Морис Саксонский, измученный ее молчанием, воскликнул:

— Ну, хорошо, мадам, поскольку вы непременно хотите, чтобы ваш муж покинул стены Бастилии, я сделаю для этого все необходимое.

Крик радости вырвался из уст госпожи Фавар.

— Ах, монсеньер, вы — самый рыцарственный из всех военных во Франции! Я так и знала, что вы сумеете исправить такое злоупотребление властью, такую вопиющую несправедливость!

Маршал тотчас же вышел из-за стола и взял у слуги небольшой несессер, где находилась бумага и письменный прибор, сел рядом в кресло и написал несколько слов на одном из листов.

Госпожа Фавар и Перетта не обратили внимания на выражение лукавства в его глазах и двусмысленную улыбку.

— Сегодня — счастливый день! — прошептала Перетта на ухо госпоже Фавар.

— Счастливый день! — повторила актриса с лукавым смехом.

Они не предвидели того, что их ожидало.

Глава III

ВЕЧЕР В БАСТИЛИИ

В благословенном 1745 году Бастилия вздымала свои толстые стены на том месте, где теперь сооружена Июльская колонна. Защищенная высокими серыми башнями, тяжелые силуэты которых резко вырисовывались на горизонте пригорода Сент-Антуан, она служила государственной тюрьмой.

Ее темные камеры глотали без различия людей всех сословий и состояний — сельских жителей и буржуа, чиновников и господ высокого положения, которых секретные приказы погребали там, бывало, до конца их жизни. Но если господа, благодаря деньгам, еще могли получить некоторые льготы и почти комфортабельные условия существования, то бедные люди гнили во тьме сырых и грязных нор, где бегали крысы, любящие потемки. Крошечные окошки, забранные толстыми железными решетками, двери, обитые железом, делали невозможным, или почти невозможным, побег оттуда. Там был многочисленный гарнизон, и стоящий над ним смотритель тюрьмы, вполне сознающий свою ответственность, неусыпно следил за тем, чтобы стража была особенно бдительной. Экю заключенных, родовитых и имеющих деньги, попадали в мошну барона де Шатильон, который был хозяином Бастилии, и если этот видный чиновник сторожил своих важных подопечных достаточно добросовестно, чтобы они не улетели оттуда, то все же обращался с ними с утонченной любезностью и часто, иногда даже несколько раз в неделю, приглашал их за свой стол. Такие праздники происходили регулярно. Барон приглашал на них даже благородных дам, не относящихся к заключенным. При этом вокруг стола с отличными блюдами и винами вовсе не витал дух печали, и если бы не некоторая суровость убранства, служащего рамкой для этих дружеских трапез, то трудно было бы даже поверить, что они происходят в одном из самых мрачных застенков его Величества.

В этот вечер барон де Шатильон собрал самых избранных из своих пленников. Десяток господ весело болтал, сидя перед блюдами с изысканной пищей. Вино текло в венецианские бокалы, и дамы в великолепных туалетах, заслонясь и помахивая веерами, слушали забавную болтовню галантных кавалеров. Лакеи стояли за стульями своих господ, одетые в их ливреи, и помогали лакеям, одетым в ливреи хозяина тюрьмы. Толщина стен, шум и говор праздника, немноголюдного, но очень оживленного, звон чокающихся друг о друга бокалов заглушали стоны несчастных заключенных низшего ранга, умирающих от голода и холода в жутких темных кельях.

Вдруг господин де Ведь, богатый откупщик налогов, имевший несчастье чем-то не угодить фаворитке короля и платящий за ее немилость пребыванием в Бастилии, сказал барону:

— Господин начальник, расскажите нам что-нибудь о ваших новых жителях.

— Да, да! — хором подхватили дамы, живо заинтересовавшись новой темой. — Мы хотим знать светскую хронику Бастилии!

— Хорошо, сударыни, — ответил попечитель тюрьмы, — я вам расскажу об одном из самых достойных «новичков», хотя он и не очень высокого происхождения. Это — драматург по фамилии Фавар.

— Фавар? Но он — очаровательный! — воскликнула одна из оперных актрис. — Я его хорошо знаю. Он — самый тонкий и самый умный из современных поэтов, и находится в тюрьме потому, что маршал Саксонский влюблен в его жену. Об этом говорит весь Париж!

— Господин де Шатильон, — добавил господин Вель, — надо, чтобы вы нам представили заключенного Фавара. Он не откажется, — я уверен — почитать свои стихи. Такая интермедия была бы прелестна. И наши дамы, не сомневаюсь, сочтут за праздник возможность его послушать. Не лишайте нас, пожалуйста, такого изысканного удовольствия!

Барон подозвал знаком одного из лакеев, который тут же поспешно отправился к дежурному за ключами того отдела тюрьмы, где содержался взаперти драматург, и дежурный, поскольку приказ исходил от самого начальника, без всяких возражений зашагал к камере писателя.

В тот момент Бастилия была переполнена заключенными. Секретные приказы сыпались градом, и теснота в крепости дошла до такой степени, что в ней заключенных уже приходилось селить по двое — по трое в одной камере.

Поэтому и Фавар приобрел соседа, товарища по несчастью. Это был человек пожилого возраста, по поведению благополучный буржуа, но одетый в такое рваное и заношенное платье, такой небритый и нечесанный, что был похож на бродягу. Этот человек был наш старый знакомый — не кто иной, как управляющий маркиза Д'Орильи, Тарднуа.

Он, действительно, продав большую часть недвижимости, принадлежавшей его хозяину, скрылся в Голландии. Но однажды, по причинам, столь же важным, сколь и таинственным, он сделал попытку пересечь границу Фландрии, на которой стояли французские войска; его остановил и арестовал патруль и, поскольку он путешествовал без паспорта, а его объяснения не показались патрульным убедительными, полевая полиция, после краткого допроса, при котором он остерегся открыть свое настоящее имя, отправила его в Бастилию, где ему грозило остаться надолго, так как судебные власти не торопятся, а наиболее важные случаи входят в компетенцию магистратуры, что еще затягивает разбирательство. Этот бесчестный управляющий неделями сидел и жаловался на свою судьбу. Появление Фавара не отвлекло его от печальных мыслей, и драматург тщетно пытался втянуть в разговор малообщительного соседа: тот отвечал только невнятным урчанием, как медведь в клетке.