Фанфан-Тюльпан - Вебер Пьер Жиль - Страница 65

— Бедный! Он бредит… — сказал один из офицеров.

— Да, но что серьезно: при пожаре исчезли очень важные документы… — сказал другой.

— Ясно, что они сгорели в огне.

— Хорошо, если так!

— Ну кто же мог их похитить?

— Вестовой, который находился на посту у двери бюро, утверждает, что он впустил в зал посетителя, который, имея пропуск, потребовал свидания с маркизом Д'Орильи. Потом посетитель исчез. Думаю, что именно он и ранил лейтенанта…

— А может быть, никакого нападения не было, а просто Д'Орильи поранился, падая…

В этот момент у изголовья раненого появился штандартоносец маршала Саксонского. Приветствуя двоих офицеров, он спросил:

— Скажите, а причина пожара установлена?

Оба офицера отрицательно покачали головой. Но тут больной стал понемногу приходить в сознание, лихорадка начала спадать, он открыл глаза и уже вполне осмысленно смотрел на тех, кто был рядом.

Он увидел Фанфана. На его лице отразилась целая буря чувств: огромная благодарность, облегчение, волнение — все вместе осветило его взгляд, и он, протянув руки к Фанфану, тихо сказал:

— Простите меня!

И потом еще раз, уже более твердым голосом и с мольбой:

— Простите меня!

Фанфан был чуть не до слез растроган и обезоружен его искренним и глубоким раскаянием. Он ответил:

— Прощаю!

Может быть, их отец, который видел их с небес, пожелал, чтобы два брата, еще не узнав друг друга, полностью примирились?

Робер Д'Орильи взял руку Фанфана и не отпускал ее; лицо его прояснилось; теперь на нем отражались спокойствие и радость. Фанфан не отнимал свою руку. Оба офицера тоже были глубоко взволнованы. И вдруг Д'Орильи рывком сел на постели, ужасно побледнел, словно что-то внезапно вспомнил, в глазах его появился ужас, и он закричал изо всех сил:

— Фанфан, умоляю вас, немедленно предупредите маршала! Подлый Люрбек! Он украл у меня документы! Теперь противник будет знать, что наше правое крыло ничем не защищено до сих пор!

Это был уже не лихорадочный бред! С полным сознанием он говорил о трагической и опасной ситуации; надо было действовать, не откладывая ни на минуту. Штандартоносец в одно мгновение все понял и сказал:

— Иду!

— Не слушайте, он болен, это бред! — воскликнули двое офицеров, пытаясь удержать Фанфана. — Мы не видели, чтобы шевалье де Люрбек появлялся здесь в последние дни. Посмотрите, бедный Д'Орильи даже не понимает, где он!

И в самом деле, Д'Орильи, смертельно бледный, снова откинулся на свою постель в бессознательном состоянии; с его губ теперь срывались только бессвязные звуки… Фанфан на минуту засомневался. Ведь, в самом деле, ни за что на свете он не хотел бы принести маршалу неправильные, или даже неточные сведения. Но, с другой стороны, слова лейтенанта были слишком правдоподобны, да еще полностью совпадали с событиями, свидетелем которых он совсем недавно был сам в Версале. Для него не было сомнения в том, что Люрбек — опасный шпион!

Фанфан повернулся к офицерам и закричал:

— Я уверен, что господин Д'Орильи говорит правду! Необходимо действовать и немедленно! Пока я бегу в генеральный штаб, я прошу вас — примите меры, господа, чтобы наше правое крыло было поднято по тревоге! — Это единственный способ быть готовыми к сюрпризу, который преподнесет нам неприятель!

Тон, которым он говорил, был настолько убедителен, что офицеры, мгновенно поверив ему, выскочили наружу. А Фанфан, с жалостью взглянув на Д'Орильи, которого двое санитаров теперь еле удерживали на постели, так как его бред приобрел буйный характер, бросился бегом к замку, в штаб…

В этот день, после полудня, госпожа Фавар должна была, вместе со своей труппой, давать первое представление. Бедная женщина, честно говоря, была мало расположена в тот момент играть комедию. О ее любимице, таинственно похищенной, не было никаких сведений. Тюремное заключение мужа продолжалось, что приводило ее в отчаяние. Ей приходилось призывать на помощь всю свою энергию, волю и самообладание. Но она все-таки рассчитывала — любезностью, или хитростью, — но когда-нибудь заставить маршала действовать. Только эта надежда, как ни хрупка она была, и давала ей возможность не потерять последнее присутствие духа.

Утром к ней пришел Бравый Вояка и сообщил, что король и дофин будут присутствовать на спектакле. По замыслу госпожи Фавар давали комедию «Деревенский петух», принесшую ранее самый шумный успех Фавару.

Бригада солдат воздвигла в парке замка сцену, а деревья парка служили естественным задником в природном «театральном зале». Два барабана, над которыми поставили наперекрест королевские штандарты, составляли забавную декорацию, а дежурный начальник лагеря добыл у населения близлежащих деревень большое количество кресел, стульев, табуретов, которые денщики и слуги расставили рядами прямо на траве лужайки перед сценой. Палатки, находившиеся за сценой в небольшой рощице, служили помещением для артистов, и Бравый Вояка, несмотря на все невзгоды, ни на минуту не забывая о своих служебных обязанностях, хлопотал, журил и наводил порядок среди гвардейцев, которые помогали все устраивать и охотно протягивали руку помощи актерам, а особенно — актрисам, радуясь возможности близко с ними общаться.

Маршал Саксонский чувствовал себя скверно и в то утро оставался в своей комнате. Ему должны были, в соответствии с предписаниями врачей, делать очередную пункцию. Приезд короля, непрерывно приходящие одна за другой депеши, совещания штаба, необходимые в виду приближающегося наступления противника, — всё это не давало ему возможности даже ненадолго оказаться около госпожи Фавар. Атака была назначена на послезавтра. И князь радовался перспективе присутствовать вместе с генеральным штабом на представлении «Деревенского петуха» и провести пару приятных часов перед решающей битвой.

Понемногу на лужайке перед сценой собирались офицеры и рассаживались в ожидании появления короля, обещавшего присутствовать на представлении. Высоко стоящее солнце оживляло блеск парадных мундиров, так как вельможи в честь Его Величества надели самые нарядные костюмы. За опущенным занавесом актрисы, заглядывая в отверстия, старались разглядеть важных зрителей. Их называли по именам, а Бравый Вояка, не любивший, как истинный солдат, когда болтали на работе, делал замечания и просил всех помолчать. Тут рокот барабанов и резкие звуки флейт возвестили, что Людовик XV и дофин уже пересекают парадный двор и сейчас прибудут.

Король в маршальском мундире, сопровождаемый юным принцем, одетым в мундир полковника французской гвардии, любезно отвечали на приветствия, громко звучавшие среди офицеров. Морис Саксонский, постаревший на десять лет, согнувшийся над своей палкой, скорее тащился, чем шел к креслам первого ряда.

Людовик XV сделал знак начинать. Сразу раздались три удара колокола. Но, к общему изумлению, как адское эхо, вскоре три пушечных выстрела потрясли воздух.

Маршал с удивлением привстал в кресле. Уже поднимался занавес, актеры и актрисы в крестьянских костюмах все вышли на сцену, чтобы приветствовать короля, который отвечал им любезной улыбкой, и первые реплики прозвучали в веселой атмосфере публики, целиком состоящей из военных.

В это время герцог Камберлендский начал осуществлять решение, принятое утром. Английские войска пошли в наступление, взяв направление прямо на правое крыло фронта, и Люрбек, уже надевший мундир полковника гренадеров гвардии английского короля, отдавал вместе со своим начальником последние распоряжения о построении войск. Шотландский дивизион проскакал, подняв облако пыли. Артиллерия уже вступала в бой, и наблюдатели на передовых французских постах увидели на равнине идущие прямо на них вражеские батальоны.

Командующий полком Рояль-Аженуа полковник, стоявший со своим полком на крайней позиции правого крыла, увидел, что к нему сломя голову неслись двое офицеров, бледных, как смерть, которые уже издали кричали во весь голос:

— Нас предали! Враг хочет прорвать фронт по краю правого фланга!