Сияющий ангел - Веденеева Татьяна - Страница 86

— Просто какой-то штаб по вынашиванию стратегических планов, — нарушил тишину хозяин дома. — Так и будем молчать?

Было непонятно, к кому он обращается. То ли к дочери, то ли к Гарику, а может, сказал это себе самому.

— А у нас опять что-то стряслось? — спросил скорее по инерции, чем из любопытства Гарик.

— Не у нас, а у меня, — уточнила Анна.

— А ты снова единоличница? Командная игра тебе не подходит? — Игорь посмотрел на девушку.

— При чем тут это? Просто сегодня мы находимся все в той же исходной точке, что и вчера, и неделю назад.

— Так. Понятно. Ну, вы лично как хотите, а я пошел спать. — Гарик, не глядя ни на кого, поднялся и пошел к двери.

— А где можно разместится? — обратился он к Александру Станиславовичу.

— Где понравится, там и размещайся, — равнодушно ответил тот. — Я сейчас скажу, чтобы тебе постелили.

— Гарик, только шесть вечера, — напомнила Анна.

— Ну и хорошо. Я пару часов посплю, а потом займемся тем, что тебя в очередной раз потрясло.

— Я думала, ты забыл.

— Ничего себе забыл! А ты думаешь, я к вам приехал оливки доесть? — Гарик нахмурился. — Или, может, думаешь, мне нравится перспектива быть раздавленным каким-то новоявленным Фредди Крюгером? Нет уж, дорогуша. Будем думать. Мне отдохнуть нужно. У меня мозги сейчас только Машкой заняты, — Игорь быстро вышел из комнаты.

— Па, он всегда такой, — попыталась объяснить поведение Игоря Анна.

— А я что? Я ничего. Мне нравится Игорь, хороший мужик. И поет здорово.

— Андрей все равно лучше, — сразу помрачнев, сказала Аня.

Александр Станиславович улыбнулся дочери, обнял ее:

— Конечно, лучше. Он же наш.

— Он мой! — категорично заявила Анна.

— Собственница ты моя. Твой, твой, — Александр Станиславович вздохнул. — Когда выкарабкаемся из всего этого, ей-богу, храм построю.

— Зачем? — с удивлением спросила дочь.

— Как зачем? Люди будут ходить. Молиться, чтобы лучше стало, ну, не знаю.

— Этих храмов в городе уже больше, чем магазинов. Только людям от этого не лучше. Превратили религию в шоу-бизнес, и ты туда же.

Отец с удивлением посмотрел на дочь.

— И давно ты так думаешь?

— У нас еще полно людей, которые хотят, чтобы им мозги запудривали. Так удобно переложить всю ответственность за невзгоды на Бога и ждать, когда он выполнит очередное желание, при этом самому ничего не делать. А «эти» понаехали сюда со всего света. И верно, опиум для народа, или как там Остап Бендер сказал? Там к этому относятся совершенно по-другому. Церковь — это бизнес. Наши это тоже поняли, иначе не пособничали бы, — Анна замолчала, перевела дыхание. Повернулась к отцу и посмотрела в глаза. — Если хочешь сделать что-нибудь хорошее, помоги просто конкретному человеку. Честное слово, это будет куда полезнее, чем строить очередной храм.

— И кому же?

— А хотя бы Гарику. Он талантливый и вообще умница. Для тебя с твоими связями и деньгами это — пустяковое дело, а он будет счастлив. Еще можно заводу помочь, на котором Андрей работал. Представь, какому количеству людей ты сразу реально поможешь? А ты: “Храм построю”.

— Какая ты у меня уже взрослая, Анька, — Александр Станиславович был изумлен рассуждениями дочери. — И в кого ты такой бунтарь? Чего тебе неймется? Все тебе посложней подавай.

— В тебя, папочка, в тебя. Я уже устала это объяснять.

— Я подумаю, Анечка. Выберемся из всего этого, и подумаю.

Дверь в палату тихонько открылась, Надежда Тихоновна повернула голову. Она только что поменяла капельницу Андрею и собиралась попить чаю. На пороге стояла санитарка Нюра. Ей было уже за шестьдесят, впрочем, так же, как и Надежде Тихоновне. И одна, и вторая проработали в этой больнице по тридцать лет, а то и больше, и были добрыми приятельницами. Потом Надежда Тихоновна ушла на покой, а Нюра продолжала работать. Она не мыслила себя без больницы, без своего отделения. Она уже давно была не просто санитаркой. Она стала своеобразным талисманом, душой отделения, и очень гордилась этим.

— Надюша, да ты ли это? — приученная за долгие годы соблюдать тишину, Нюра спросила вполголоса, но очень эмоционально. — Вот уж не чаяла тебя тут увидеть.

— Нюра, вот так встреча! — Надежда Тихоновна, улыбаясь, направилась к санитарке. — А я про тебя спрашивала. Сказали, что ты теперь работаешь только в ночную смену. Я здесь уже три недели, и все никак тебя не застану.

— Болела я. Тебе не обманули. Так и есть, в ночную тружусь. Эту молодежь разве заставишь. А мне все равно, мне даже лучше. А ты какими судьбами?

— Да вот, пригласили за молодым человеком присмотреть. А ты здесь мыть собралась?

— Ну да. Я уже везде управилась. Осталась вот эта палата да «манипулька». Нина Семеновна с уколами сейчас закончит, тогда я там помою.

— Может, чаю со мной попьешь? Новостями поделишься.

— Это можно. У меня варенье есть. Из черной смородины. В ординаторскую пойдем?

— Давай здесь тихонько. Мы же не водку, чай пить будем.

— Тогда я за вареньем.

За чаем Нюра с упоением рассказывала последние новости и сплетни. Надежда Тихоновна не работала уже три года, поэтому с интересом, не перебивая, слушала.

— Как видишь, у нас все по-старому, — Нюра вдруг поникла. — Люди умирают, врачи расстраиваются, а я ночами вывожу трупы в морг. На днях мужчина умер. Молодой еще, чуть больше пятидесяти. У него сын из богатых, так забрал отца из какой-то глухомани. Он там учительствовал. Такой милый человек, всегда улыбался. Сын его куда только ни возил — и в Киев, и в Москву. В конце концов направили к нам, сказали, специалисты хорошие. Они, конечно хорошие. Один Александр Леонидович чего стоит.

— А что у него было?

— Что-то не так с сердечным клапаном. Ему вчера операцию делали. В восемь утра начали, в одиннадцать ночи закончили.

— Долго. Я уже и забыла, что могут быть такие длинные операции.

— Мне пришлось даже помогать. Я анализы крови в лабораторию носила каждые двадцать минут. Потом меня отпустили. А еще через час они все вышли из операционной. Друг на друга не смотрят. Сын все это время ждал. Увидел меня, я холл как раз мыла, и спрашивает, как там дела. Я-то уже знала, что отец умер, но зачем мне говорить, я промолчала, только сильней шваброй возить стала.

— А кто ему сказал?

— Никто. Решили, что пусть домой едет, отдохнет. Ему утром сказали. Ох он и убивался. Я как раз после дежурства домой собиралась, как увидела это, даже сама заплакала. А как вспомнила, сколько мы с отцом навозились, так еще горче стало.

— Что-то не так было?

— Да взрыв на шахте. Позвонили, сказали, что к нам везут, в ожоговый центр и в наше отделение. Операционную нужно срочно готовить, а он еще там. И кровища везде. Ты же знаешь, я операционную по обыкновению не мою. А тут и вымыть срочно, и труп в морг отвезти, а он-то еще теплый, двух часов не прошло. Времени двенадцать ночи. Нас только двое. Я да дежурная медсестра Инна. Она новенькая. Это ее пятое или шестое дежурство. Стоит, смотрит на него и говорит, что боится. Так я сама провода эти отсоединила, каталку притащила. Под руки взяла, а Инна смотрит на меня и не знает, что делать. Мне на нее даже прикрикнуть пришлось, так и так, мол, чего вылупилась, хватай за ноги и тащи. А он тяжеленный. Чуть не уронили. Машину вызвали. Инка, дура, хотела по улице тащить. Я ей говорю, что до морга метров семьсот, да и небольшое это удовольствие по нашим колдобинам. А мороз какой!

— Водитель помог-то?

— Ото ты наших водителей не знаешь? Я ему кричу, чтобы придержал. А он, сволочь, в ответ: “Вы, девочки, поосторожней, пол машины не поцарапайте”.

А Инна, бедная, на шпильках, вся в мехах, я-то халат теплый поверх надела, а ей пришлось в чем пришла таскать этот труп.

— Ничего не поменялось за три года, — сокрушенно покачала головой Надежда Тихоновна. — Я как заграничный фильм про больницу посмотрю, так и вспоминаю наше убожество. Вроде и оборудование уже какое хочешь есть, и медикаменты, пусть дорогие, но есть, а вот так, чтобы улучшить работу персонала, так на это денег не хватает.